— В Недвиговку пойду я. — предложил Малахов.
— Ты — председатель ревкома, Яков Иванович, тебе нельзя, — запротестовал Анисим.
— Поэтому мне и нужно идти, — настаивал Малахов, — Такую разведку, где должно разнюхать, какие замки на тюгулевках висят и какие немецкие часовые ходят, нельзя доверить кому-нибудь другому. Я пойду в хутор не для того, чтобы откупаться своей жизнью за арестованных, а чтобы вызволить их. Мы освободим их, ежели не вслепую будем действовать, и сделаем так, что все они будут в займище. И отряд наш станет вдвое больше. Тогда-то и можно ударить по немцам и белогвардейской сволочи.
Новый план захватил Анисима. Ему самому хотелось пойти с Малаховым, чтобы проникнуть в свой хутор, хотя бы украдкой взглянуть на разоренное карателями родимое гнездо и узнать о судьбе семьи. Он представил себе груду дымящегося пепла с закоптелой кирпичной печью посредине, озверелое лицо Сидельникова, окровавленное тело Липы. Ненависть начинала жечь Анисима.
Партизаны разошлись по дозорам, табор притих, в камышовом шалаше, прикорнув на часок, спали Павел Чекусов и неугомонный Панфил, а Анисим ходил по грядине, томясь раздумьем.
Тьма рассеивалась. Небо на востоке румянилось. Павшая за ночь роса огнисто отсвечивала на кустах поникшей осоки.
Анисим направился к шалашу и встретился с Малаховым. Бородатое лицо Якова Ивановича выглядело бледным, озабоченным.
— Ты готов, Яков Иванович? — спросил Анисим.
— Я готов, — ответил Малахов. — Сейчас ухожу.
Анисим склонил голову, задумался. Малахов положил на плечо товарища руку: