— А успеем тогда смотаться? — усомнился Илья, — Смотри, кум, кабы не промахнуться.
— Поспеем. Так скорей можно проморгать. Отсюда за косой нам ничего не видно, а Аниське с бугорка — все, как на ладошке, до самой хатки. Покуда он вернется, мы смотаемся, и на той впадине его ждать будем. А до впадины ближе, чем сюда, разве не видишь? А тут мы, как в гнезде, — нас шапкой могут накрыть.
Добравшись до указанной отцом точки, Аниська остановился, передохнул. Восток матово бледнел — это всходил за тучами тощий ущербный месяц, — молочный, мглистый свет окрасил чешуйчатое лоно затона.
Аниська посмотрел в бинокль вперед, назад. У берега двигались неясные тени. В самой крупной из них Аниська узнал Илью и, успокоенный, навел бинокль в сторону кордона.
В отпотевших стеклах огромной, сизо отсвечивающей подковой выгнулся Дрыгинский затон. Там, у узкой косы — невидный отсюда бревенчатый домик. Чтобы его увидеть, надо перевалить за тонкий изгиб берега. Но смотреть надо не только туда, но и налево, куда уходит прямой и узкий, как лесная просека, Татарский ерик. Оттуда каждую минуту также может нагрянуть катер кордонников.
Опустив бинокль, Аниська протер глаза, прислушался. Тихо. Только вскидывалась рыба, взрывая всхлипывающую волну, да сонно переговаривались лягушки.
Попрежнему низко и беспросветно, как клубки грязной ваты, ползли над головой тучи. Они давили томившуюся во влажной духоте землю, недалекое море глухо ворчало под ними.
Непрошенный холодок страха подкатил к сердцу. Нарочито громко сплюнув, Аниська поднес к глазам бинокль, подумал:
«Теперь управятся. Уже сколько времени прошло. Проспали пихрецы гостей…»
И вдруг, будто прилипла к стеклышку бинокля черная былинка. Аниська провел по стеклу пальцем, до боли прижал к глазам холодную медь бинокля. Былинка крупнела, выпуская тающий в поредевшей мгле стебель.