— Казак, а вор! Запорю-у, мерзавец! — заглушая шум машины, взвизгнул Шаров.
Аниська рванулся пойманным орленком, скрученный охранниками, обессиленный, повис на их руках.
Катер, шлепая винтом, двинулся вперед, огибая мыс…
Аниська сидел, брошенный в угольный ящик, оглушаемый пыхтеньем машины, смотрел на безмолвную стену камышей.
В узкий просвет между облаков над далекой туманной кромкой займищ нежно, бледнорозово яснело охваченное рассветом небо. Над морем тускло просвечивал багровый месяц.
Обложенный румянеющей подковой затона, мыс был явственно виден до самого моря, до песчаных бугров, — трудно было укрыться на нем.
«Хотя бы сплошной камыш был. Будут сидеть по-над берегом, а в кочках разве схоронишься», — рассуждал Аниська, силясь подняться из ящика.
— Сиди, станичник, не егози, — ворчал карауливший Аниську Мигулин. Но Аниська по-гусиному вытягивал шею, ерзал в ящике, как в накаленной жаровне.
Минуя место, где прятались крутьки, «Казачка» замедлила ход. Шаров стоял на спардеке, сутулясь, — шинель внапашку, — смотрел в бинокль. Столбом прямился рядом вахмистр, рябой, широкоскулый, с изуродованной верхней губой казак. Присев на корточки, — винтовки наизготовку, — ждали полковничьей команды пихрецы. Опустив бинокль, повернув к вахмистру повеселевшее лицо, Шаров не громко, но внятно проговорил:
— А ну, Крюков, дай-ка разок по камышам.