Вахмистр, отступив, коротко подал команду. От залпа дрогнул, затрещал камыш, гулко, как сброшенное на камень железо загрохотало по займищу эхо.
— Еще! — весело приказал Шаров.
Снова — залп, звонкий, трескучий, как близкий удар грима.
Катер круто повернул, чтобы причалить к берегу. В это время из камыша на голую лужайку мыса выбежали Егор и Илья! Босой, взлохмаченный, измазанный до пояса черным илом, Илья, словно прося пощады, поднял руки, рычал, как затравленный медведь. Шипение пара не могло заглушить его злобного, просящего голоса. Растерянный и жалкий, горбился рядом с Ильей Егор.
Обдирая в кровь руки, Аниська сжимал в каменеющих горстях резучие куски угля, тянулся мятущимся взглядом то к отцу, то к Шарову. Мигулин зорко следил за пленником, злорадно улыбаясь, прижимал к себе винтовку.
И вдруг встрепенулся Шаров, плотнее прижал к глазам бинокль. Пола шинели откинулась назад, обнажив затянутую в зеленые рейтузы коленку.
По обочине мыса, прямо к кресту, пригибаясь и ломая зигзагами шальные прыжки, бежали Панфил и Васька. Егор и Илья кричали им вслед, пытаясь остановить. Стало совсем светло, и беглецы отчетливо выделялись на задернутом розовым туманом лугу.
«И зачем они побежали напрямик. Эх, дураки», — с отчаянием подумал Аниська.
Не сдержав возмущения оплошностью товарищей, он привстал, закричал, что было силы:
— Берегом! Берегом! Вася-я-а-а!