Серым парусом свисало над головой облачное небо и, несмотря на безветрие, бесконечно сползало с моря на степь. В глухой бездонной тьме тонули ближайшие бугорки и кусты терна, совсем пропадал вдали поросший чаканом берег. Смутно чернел прислонившийся к заливу хутор Морской Чулек.
Андрей чутьем отмечал время, прикладывал к глазам бинокль, неутомимо вглядывался в темноту.
С одинаковым нетерпением ждал он Шарапова и Егора. Для него не существовало малых и больших дел, и каждое дело рождало в нем привычное ожидание выгоды. Правда, у Шарапа дуб, снасть на сто двадцать пять правил[14], Шарап привезет рыбы больше, но и Егору, и Илье нужно сбыть улов, и от них могла быть польза.
И Андрей, береговой вожак, одинаково беспокоился и за Емельку и за Егора. Сторожил каждый звук, каждое движение, Возникавшее в этот глухой час на море и в гирлах.
Хрипло, отдаленно, словно в детские разноголосые свистульки, продудели в хуторе петухи.
Разбудив храпевшего в бурьяне под откосом посыльного, Андрей погнал его в Чулок с приказанием возчикам быть начеку, — сам выбрался на затравевшую лбину бугра, наломав сухого хворосту, зажег сигнал. Веселое, ровное пламя столбом ударило в небо, осветив курчавую голову, тонкий ястребиный нос.
Огонь жадно слизал хворост, скрюченные былки, догорая, сухо потрескивал.
Андрей вдруг заторопился, затоптал костер, сойдя вниз, на железнодорожное полотно, снова стал смотреть в бинокль.
Тягуче протянулся предрассветный томительный час. Тяжко прогромыхал на подъеме товарный поезд.
Небо стало светлеть, но тьма стала гуще, трусливо прижалась к земле, залегая в лощинах. Дружно, наперебой ударили в лугу перепела, зажурчал в засиневшей выси жаворонок.