Но вот боль исчезала так же внезапно, как и появлялась, и Доброполова сразу охватывало блаженное ощущение покоя… Тогда он снова мог слушать, как заливается под его носилками счастливый сверчок, как сладострастно гудят лягушки и где-то за полотняной стеной палатки тихо разговаривают люди…
В сознании Доброполова проносились беспорядочные картины боя — зеленый залитый солнцем холм, растерзанный куст орешника, под ним распластанное тело Пуговкина, предсмертный оскал немецкого автоматчика и квадратное, страшное в своей ярости лицо Сыромятных…
Где теперь рота? Где Валентин Бойко, Володя Богатов, которого он, Доброполов., так не хотел брать с собой в эту страшную атаку? Бойко, повидимому, уже закрепился на новой позиции, где-нибудь за городом с белыми церквями, а возможно, идет среди ночи по следам отступающих немцев.
И Маша Загорулько, которая доставила его в медсанбат и на прощанье смело поцеловала, тоже, наверное, шагает со своей санитарной сумкой — вместе с батальоном.
Поцелуй Маши остался на губах Доброполова как ощущение выпитой в знойный день чистой родниковой воды. Это ощущение слилось с воспоминанием о другом поцелуе, — как будто привидившемся во сне накануне боя.
Аксинья Ивановна была здесь рядом, и мысль об этом наполняла Доброполова волнением. Ему хотелось снова увидеть ее, чтобы яснее представить себе покойную Иришку, которая сливалась в его воображении с воспоминаниями о мирной жизни…
«Она еще не знает, что я здесь… А если узнает, не все ли равно? Разве мало здесь раненых? Ведь она даже не знает моего имени…» — с горечью подумал Доброполов.
Он вдруг почувствовал себя заброшенным, одиноким. Куда его теперь направят? Начнут перевозить из госпиталя в госпиталь, загонят куда-нибудь в далекий тыл… И будут там скука, тишина, казенные лица врачей, перевязки, хождение с костылем в больничном халате… Тоска зеленая! И главное, — никого вокруг, с кем прошел он многие сотни километров боевого пути. Будут другие, случайные, быстро меняющиеся соседи по госпитальным койкам, будут хорошие и плохие врачи и медицинские сестры, но не будет веселого, жизнерадостного Бойко, не будет связного Володи, отважного бывалого солдата Евсея Пуговкина, не будет Сыромятных… Оставшиеся в живых товарищи пойдут вперед все дальше, кто-нибудь из них будет убит или ранен, попадет в госпиталь, и вот конец, — распалась навсегда дружная, спаянная кровью, семья…
Доброполов ощутил вдруг такой приступ тоски по покинутым боевым друзьям, что застонал, сделал судорожный глоток, не имея сил подавить душивший его соленый комок… И в ту же минуту над ним склонилась голова в белой косынке. На него пристально и участливо смотрели карие, ласково светившиеся в сумраке глаза… Теплая рука взяла его за кисть, осторожно нащупывая пульс.
— Сестрица, — прерывисто дыша, сказал Доброполов. — Где Ветров?.. Никита Ветров?.. Боец моей роты…