Штурман не ответил, пока не раскурил трубку. И только когда голубой клубок весело вылетел из ее обгорелого чубука, он оживленно заговорил.
— А видите ли, такой штырь самое мерзкое дело, какое можно себе представить. У нас вон был случай, я еще тогда матросом плавал, до техникума дело было… Тоже штормяга трепал нас. Пожалуй почище этого. Трепало нас долго. Мы из Норвегии на пароходе шли с грузом селедки. Пароход тяжелый был в управлении, стервец. Бывало одному штурвальному в мало-мало свежую погоду никак стоять немыслимо. Не удержать руля. У нас паровая машина румпельная была, да что-то в ней не поладилось, что ли, а только на руках все шли. Я при рулевом стоял. Как начнет валиться с курса, так только наваливайся, тут не только что руками, а и ногами-то на ручки наступишь, и животом навалишься, абы удержать курс. А уже отпустить штурвал на прямое положение просто невозможно было: как начнет вертеть, ни за что не поймать. Приходилось ручку за ручкой медленно отдавать… Так вот в этот самый штормягу случилось как-то так, что вахтенного штурмана наверху не оказалось, а в сей час маяк какой-то проблескивать стал. А курса нам штурман нового не задал. Места незнакомые, рулевой сам курса не знает, ну и послал меня вниз штурмана отыскивать. Я еще, как сейчас помню, рулевого спросил:
— А сдержишь, Иваныч, один-то?
— Небось, — говорит, — сдержу, — и всем корпусом на штурвал навалился. А на штурвале-то как раз, вот также, как здесь, одной ручки нехватка была и голый штырь торчал.
— Ты, Иваныч, гляди, руку-то об гвоздь не обдери.
А он же меня по-матери. «Иди, говорит, растуды, за штурманом, коли сказано». Ну, я и побежал. Покуда туда, сюда заглянул, штурмана искавши, время и прошло. Ходить-то по судну нуда одна, от стенки к стенке так и стукает; а я еще тогда молодой был: мне и непривычно-то, и скорее пройти хочется. А от спешки еще хуже выходит. На ногах не удержишься во-время, тебя и мотанет так, что хоть на четвереньках ползи. Ну, однако штурмана отыскал. Гребу обратно на спардек, и как на палубу-то вышел, вижу что-то неладное с судном. Змеей оно из стороны в сторону так и юлит. Ну, думаю, не удержал Иваныч руля-то…
А только, впрочем, вылез на спардек, слышу будто кричит кто-то. Прислушался, плохо слышно из-за ветра, а вроде из рубки крик идет. И не крик, а стон как бы.
Подошел кое-как к рубке. И впрямь стон оттуда слышен, а тут как на грех никак дверь отворить не могу. Ветром прижало, не оторвешь. Оттащил я ее, а она внутри как поддаст под зад, я прямо в рубку смаху и влетел; плашмя на палубу. Еще помню головой обо что-то очень шибко ударился. Только с палубы поднялся, да опять так и сел. Иваныч-то около штурвала на палубе скорчился.
Я сперва не сообразил и первым долгом за штурвал схватился, думал сам хоть придержу руль-то. Стал штурвал проворачивать, а только не поддается. Я сильнее налег. Тут еще как раз штурман в рубку войти пытается, с дверью воюет. На штурвал я всем телом навалился, а в этот момент Иваныч как застонет и как раз у меня руки со штурвала соскочили. Только сейчас я заметил, что ручки какие-то скользкие, как салом смазанные. Штурман в рубку вошел, колпак с лампы откинул. Мы тут все и увидели.
Иваныч на палубе, а у него из живота какая-то белая полоса тянется и вокруг него на палубе темное пятно растеклось… кровь.