Мы Иваныча со штурманом подхватили, хотели от штурвала оттащить, а только тяжело, точно привязан. Глядим, от живота-то его кишка на штурвал намоталась. И Иваныч уж снова как бы затих, и штурвал тронуть невозможно — кишка на нем намотана.
Судно, как помешанное, из стороны в сторону рыскает и на волну его поставить нужно, а то просто на ногах не устоять. Тревогой людей вызвали, кишку смотали…
Иваныч еще два часа прожил… Кое-как добились, как такое случилось. Оказалось, пока я бегал, он штурвал не удержал, тот и пошел накручивать. Иваныч штурвал сдержать хотел, телом навалился, а его остряком как раз по животу-то и полоснуло. Ну, уж тут, конечно, он ничего дальше не помнит. Но, впрочем, оно и само понятно. Иваныч свалился, надо думать, а по перу руля волной бьет и штурвал из стороны в сторону вертится. Значит, кишку-то ему зацепило и стало мотать, а с остряка она видно никак не соскочит. Ну и вымотало… Вот я с этих пор остряков как огня боюсь.
Штурман пыхнул остатками табаку и выколотил трубку.
— Утром боцману надо велеть ручку новую обязательно уделать. Сипенко, ты, слышь, как сменишься, непременно передай ручку-то уделать.
— Есть, передам.
В поле зрения то попадает, то снова из него исчезает ручка штурвала с намотанной на ней неуклюжей тряпкой. Тени мечутся по тесной рубке и подзорная труба то вонзается в пространство, то снова прилипает к переборке.
В поднятое окно бьется ветер, пропитанный солеными брызгами норд-оста.
Штурман встал и, навалившись на дверь, вышел на мостик. Через открытую дверь ворвался шквал, закрутился, заметался по рубке и выбросил сноп искр и пепла из трубки мне прямо в лицо.