Почитай целые сутки продирались от Дровяного до Выходного. Не итти тоже нельзя было. Штормяга — он нивесть насколько затянуться может, а ведь провиант-то считанный. По дням и людские, и собачьи порции отмерены. Ежели на Дровяном сидеть, то этак пока до охоты дело дойдет, голодом сидеть придется, или ни с чем домой ворочаться.
Вот и шли. Уж и ходьба же была! Собаки от ветра сами заворачиваются. Людям впору не то, что вперед итти, а только бы против ветра удержаться. А шли. Потому норвежцу медведи занадобились. Ну, и дошли. По началу шторма еще до обрыва над Канкриной губой добрались.
Уж тут-то нечего было и думать отлеживаться. Занесет. Хочешь, не хочешь — палатку разбивать нужно. Долго спорили, чья будет — либо своя, либо ветрова. А только поставили. А раз поставили, тут уж кака дома. Палатка-то наилучшая, норвежская. И тепла, и плотна. Хорошая палатка. Примус в этой палатке запустить — прямо избы не надо. Никакая метелица, никакой штормяга не страшны.
Поставили, значит, палатку. И тут как кончали постановку ее, увидели, что в самое во время дело-то кончили. Еще бы немного и посередь пути прямо под метелицей становиться бы пришлось. Такое пошло, что и не перескажешь.
Нартами палатку привалили. Тут еще собачки снаружи на полотнища снизу примостились. В общем плотно встали своим домом. Дом на славу, к дому и шамовка, конечно, под стать должна быть. Андрюха мастер на шамовку был. Кажется, бобы, как бобы. Самые обыкновенные норвежские бобы. А как Андрюха их по своему с приварком сготовит — язык проглотишь от вкусноты. Вообще надо сказать, что по части консервов норвежцы русакам сто очков фору дать могут. В наших консервах ни вкусу, ни сытности. А уж у них, что ни банка, то твое удовольствие. И в рыбе-то и в мясе (биф называется), и в свининке-то, а особливо в зелени и во фруктах — много вкусу. Очень много вкусу. А уж насчет разнообразия и говорить нечего. Одних рыбок-то разных в банках почитай сортов двадцать отыскать можно. Они тебе и в масле, они и в рассоле, они в маринаде. Особливо, конечно, в масле замечательно. Масло настоящее, оливковое. С хлебом его есть — не наешься. Да, много впереди против наших госторговских консервов.
Так вот Андрюха из бифа этого, да с бобами завернул стряпню такую, что без баночки ее грех было бы и стравить. Раздавили. За баночкой вторую. Спирт в тою пору тоже норвежский был. Не сильно он вкусный. Воняет крепко. Да валкой. Баночку, другую хватишь — глядишь и тепло. А маль-маля передернул и с ног сшибает.
После какао еще по баночке спирту раздавали. А может быть, и не по баночке, а ненароком и больше пришлось. Погода-то разыгралась. Метелицу гонит с Карского к Баренцову. Снег взапуски с ветром мечется. Кто свистит в прорехах палатки, кто в полотнище дробью сыплет и не разберешь. Впрочем, не долго по палатке-то щелкало. Как снегом ее присыпало, вместе с теплом и потише стало. Вроде точно подушками привалили снаружи. Михайло, как выглянул собачек проверить, а от них уже ничего и не видать. Даже места не сыщешь, где притулились к палатке. Все ровно. Заметены собачки, нарты заметены. Все кругом заметено. Поглядел Михайло по сторонам. Ничего, кроме снежных пологов не полощется, и шасть обратно в палатку. А там товарищи уже разомлели и носами тыкаются над примусом. Санька хоть и не пил совсем, так для тепла только полстаканчика отведал, а тоже кланяется. Видно, теплость палаточная разморила. Ну, и полегли тут спать.
И спали, как медведи в берлоге. Даже и не скажешь, сколько проспали. Когда Михайло проснулся, темно было; то ли от погоды, то ли от того, что всю палатку почитай что доверху снегом завалило. А погода все кричит, да снегом веет. Такое кругом творится, что просто точно все новоземельное зверье сошлось, да по промышленникам на панихиде плачет. А все-таки Санька Князев из палатки вылез, собак отгреб, покормил.
Михайло с Андрюхой повалялись маленько, да снова, поевши, спиртишки дерябнули. На старые-то дрожжи, видимо, разморило пуще прежнего. Тоска взяла промышленников. Погоде конца края не видно. Стало сдаваться, что, просидевши напрасно, пока метелица сойдет, и домой с пустыми руками ворочаться придется.
Поговорили маленько. Да языки не больно слушались. Ну и заснули снова. Один Санька долго не спал. Лежал да раздумывал о своих невеселых промысловых делах.