Проснулся Михайло. Почувствовал на себе тяжесть какую-то, точно кучей одеял кто накрыл. Кликнул было Саньку, да снова заснул, не получив ответа. Только на этот раз заснул Михайло ненадолго. Придавило его пуще прежнего. И возня наверху пошла — слышно, как собаки с визгом и гомоном дерутся. Да притом не рядом с палаткой драка-то идет, а, видимо, на самой палатке. На спине своей Михайло всю свалку чувствует. Свалка по палатке катается. Палатка завалилась. Прижала все, что в ней было. Андрюхино храпенье откуда-то из темени доносится. А дышать уже едва сил хватает. Давит сверху-то. И первое, что резануло в голове Михайлы — «примус». Ведь сгорят, ежели перевернется. Но тот видимо сам погас. Да и голова у Михайлы в тот момент не такая была, чтобы над чем-нибудь как следует поразмыслить, Тяжелая, словно водолазный колпак. И все мозги болят, и стонут. А руки, ноги и вовсе не слушаются. Точно ватные. Попытался было Михайла на карачки встать, думал из палатки выползти. Да не вмоготу. Закружилось все в голове. Бессильно опустился под тяжестью палатки. И представилось ему тут, будто нет на самом-то деле ничего. А все только кажется. Сон словно.
«Перехватил» — мелькнуло в голове. И только было собрался глаза закрыть, чтобы отоспаться, как следует, как слышит над головой, на воле кричит кто-то. Сквозь дрему прислушался. Повторился крик громче, явственней. Голос Саньки. Что кричит — непонятно.
«Небось с собаками убирается. Передрались, сучьи дети» — подумал Михайло.
Но нет, крик повторился истошно. Ровно как на помощь зовет, И затянул воплем из самой души. Очнулся тут Михайло. Полез под палаткой. Одеяла на ноги напутались. Под руки всякий скарб попадается. Нащупал в тени Андрюху. Потряс покрепче. Тот только мычит пьяно.
Тут как раз палатка, видимо, от собак освободилась. Легко стало за спиной. Вскочил Михайло на ноги, со всей силы спиной в палатку упершись. Да так вместе с палаткой в сугроб и вывернулся. Глянул кругом, а на воле светло совсем. В палатке темень, видно от снега. И тихо. Прошла метелица.
Рядом с палаткой, по другую сторону свалка идет. И как глянул Михайла из своего сугроба на свалку, так сразу все и понял. И возню собачью, и крики. Собачки-то по снегу вьюнами вертятся. А посередь них медведь разворачивается. То лапой махнет, то зубами лязгнет. Собаки пробками от него в сугробы летят. И все вокруг того места кровью замарано.
Очумел сразу-то Михайла, даже не сообразит, что делать? Но просветлело мигом, как из-под медведя Санькины пимы увидел. Кинулся под палатку. Шарит винтовку. Ее нащупал, а патронов в свалке не найдет. Пока патроны искал, Андрюха очнулся. Сдуру хвать — винтовку-то и не пускает. Попытался было Михайла винтовку вырвать, да тот пьяно лютеет, не дает. Бросил Михайло винтовку. Патронов все равно нет.
А пока Михайло с Андрюхой возился, вся свалка от палатки-то откатилась. В разлог медведь с Санькой попали. Ну, и покатились под откос к самому морю. Видит Михайло от медведя клубок Санькиной малицы оторвался. Привстал Александра на снегу, в руках винтовка. Как ему удалось винтовку-то в такой свалке сохранить — не поймешь. А только приложился он и выстрелил. В этот же миг собаки на медведя-то снова кинулись. А тот, видимо, только подраненный. На зад осел, собак расшвырял и к Саньке.
Михайло сверху видит — медведь шаг за шагом к брату подвигается. Передними лапами снег гребет, ими всю свою тушу тащит. И кричать-то Михайле хочется, чтобы Санька от медведя-то утекал, либо стрелял снова. Но, видимо, с Санькой совсем неладно. Приподнес он было винтовку к плечу, да уронил в снег и сам тут же опустился.
Тут Михайло и понял, что через полминуты конец Саньке. Доскребет медведь. Бросился было вниз к брату. Да сорвался и покатился кубарем. Сам катится, сам и думает, что оружия-то ведь никакого с собой у него нет. На самом почти припае на ноги вскочил. И тут только, бессознательно рукой за пояс схватившись, нож нащупал. Рукоятка в кулаке зажата, а пальцы не слушаются, никак кнопки не нащупают. Нож английский, с выкидным клинком.