Надо бы на рукоятку глянуть, а боязнено от медведя глаза отвести. А ну как тот в это время оглянется, Михайлу увидит. Пропало тогда все и Саньку не выручишь, и сам не уйдешь.
На миг только Михайло глаза на ручку кинул — глядит, а клинок-то из рукоятки торчит, как надо.
Только миг один Михайло на зверя не глядел. А тот боком к нему повернулся. Но и Саньку не выпускает. Навалился Михайло к зверю сбоку. Раз за разом — дважды под лопатку нож до самой рукоятки всадил. И сразу зверь на него перевалился. В снег глубоко зажал.
Давно Михайло дела церковные забросил. Даже от скуки долгими зимами священных книг больше не читывал, а тут вроде молитвы что-то на губы полезло. Сжал зубы: «пропал».
Уже с жизнью простился. Какое сопротивление может быть, коли медведь всей тушей навалился? И одно только удивительно, что зверь спокойно лежит на нем. Словно сам чего-то ждет. Открыл глаза Михайло. А морда-то медвежья в сторону откинута. Вокруг оскаленных зубов пена кровавая.
И знает Михайло, что это значит, и не верится. Издох зверь. Значит, удар как раз пришелся. Совсем очнулся Михайло. Светло вокруг все снова стало. Быстро захотел из под медведя вылезти. Да не тут-то было. Крепко в снег вмялся он с медведем. А сверху туша двадцатипятипудовая еще прижала. Никаким образом не вылезти.
Соображение к Михайле вернулось. Стал Саньку глазами разыскивать. Лежит тот в сажени расстояния. Не шевелится. Однако, тихо стонет. Значит, жив. Окликнул его Михайло:
— Сань, а Саня!
Брательник приоткрыл глаза, на Михайлу глянул и снова сомкнул. Словно веки держать трудно.
— Саня, двинуться можешь?