– Ну, оставимъ первый выстрѣлъ въ стороне, – сказалъ герцогъ: намекъ Ганса на его известное искусство въ стрѣльбе пріятно подѣйствовалъ на него. – А кто же стрѣлялъ во второй разъ и куда дѣвалось твое ружье и тотъ олень, котораго ты застрелилъ въ Ландграфскомъ ущельи?
Гансъ смѣшался, его серые глаза засверкали, и онъ сказалъ:
– Такъ какъ вашей свѣтлости угодно было меня помиловать, то…
– Не совсѣмъ еще, любезный другъ!
– Нѣтъ, ваша свѣтлость, вы не смѣялись бы и ея свѣтлость не глядѣла бы такъ милостиво и ласково, если бы вы рѣшились нарядить опять въ арестантскую куртку бѣдняка, который уже полгода не надевалъ платья приличнаго честному человѣку! Вы спрашиваете, где ружье? Теперь я могу сказать вамъ: оно лежитъ на днѣ нашего пруда. Всякій умный человекъ сталъ бы сейчасъ же его тамъ искать.
– Хорошо. А олень?
Смуглое лицо Ганса слегка передернулось.
– Этого я не могу сказать, – пробормоталъ онъ.
– Даже и тогда, если я опять отошлю тебя въ тюрьму?
Гансъ взглянулъ черезъ открытую дверь на голубыя горы. Изъ его большихъ сѣрыхъ глазъ двѣ слезы скатились на смуглыя щеки.