— И не завидно, а так, за ребят обидно. У Сережки с Нюткой последний хлеб стянул и удрал, гадина. А тоже, смотри, в компанию метил. Ну я ему и ответил напрямик, — пусть помнит…
— Пи–ить хоцу, — простонала Катя.
— Антипка! Слышишь, непутевый, катись с бутылкой за водой, — небось, не оглох. Пока вам, чертям, не скажешь, сами не догадаетесь, — выругался Сашка.
— Сейчас, — крикнул парень и, перемахнув через барьер, затерялся в публике.
— Ну, а теперь и закусить можно. Колбаса где–то осталась, только вот, кажись, насчет хлеба плоховато. Надо ребят послать; на пункте, пожалуй, выдадут.
— Сходи сам, тебе лучше как–то, — сказала Наташа.
Сашка послушался ее, молча нахлобучил картуз и вышел. На эвакопункте стояли большие очереди, и ему в хвосте пришлось долго стоять. На улице начало уже темнеть, люди шумели, беспорядочно толкаясь к столу, вытягивали руки и гудели, как сердитое море тысячей голодных ртов.
— Куда прешь, сволочь. Не видишь, очередь, — взъелся Сашка на бабу. — Смотри, а то вот так я тебя пхну под…. Чертово рыло!
Маленькие дети лезли между ног и визжали как поросята, придавленные густым частоколом ног и грязных опорков. Каждый теперь помнил о себе, — до других нет дела. Все здесь равные, чувствовали они. Голод потушил жалость.
— Пропустите меня, вишь–те беременна, — голосила баба.