И вдруг он почувствовал, что кто-то пристально смотрит ему в затылок. Савельев медленно опустил на старое место поднятый ящик. «Опять он… Анкоче!»
Повернувшись, заведующий встретился с острым взглядом старика, сидевшего на корточках, недалеко от двери. Лицо его было непроницаемо.
Вот так, как сейчас, Анкоче не однажды смотрел в упор на заведующего торговым отделением, не говоря ни слова… И всегда в таких случаях Савельеву было не по себе.
Постояв неподвижно, заведующий с подчеркнутым спокойствием переложил с места на место ящик с макаронами, не спеша подошел к Анкоче.
— Привык я к тебе, старик, рад видеть. Что-то редко последнее время заходишь, — сказал он, присаживаясь на пустой ящик.
Лицо старика было по-прежнему непроницаемо.
— Почему все молчишь, Анкоче? Слушать любишь? — улыбнулся Савельев. — Приходи как-нибудь ко мне в дом чаю попить. Я тебе много интересного расскажу. О далеких землях и городах, где я вырос. — Савельев выдержал паузу. Лицо его стало грустным. — О жене, о детях своих расскажу, которых фашисты растерзали, — с тяжелым вздохом добавил он.
Анкоче встрепенулся. Он мягко дотронулся до рукава Савельева и тут же, как бы в чем-то сомневаясь, отвел руку обратно… Но, заметив, как скатилась по щеке заведующего слеза, он смущенно кашлянул и с неожиданным для самого себя сочувствием заговорил быстро, горячо:
— Ай-я-яй, как скверно получается. У тебя горе, большое горе, а сказать о нем некому. Трудно так жить! Так сердце тоскою испортить можно…
— Эх, знал бы ты, старик, как тяжело смотреть на трупики собственных детей, — снова вздохнул Савельев.