Как только Митенко закончил приемку пушнины, началось собрание пастухов бригады Кумчу. Наладившийся в бригаде порядок в последний месяц опять стал нарушаться. Бригадир Кумчу снова взвалил всю тяжесть работы в стаде на нескольких самых хозяйственных пастухов, которым колхозные олени были особенно дороги. Вникнув в суть дела, секретарь подумал и обратился к Айгинто и Гэмалю:
— Ну что ж, друзья, попытайтесь сами разобраться во всем. Вы же писали, что очередной задачей этого года считаете укрепление трудовой дисциплины у оленеводов. Действуйте, а я посмотрю. В колхозе начальники вы, а не я…
Айгинто осмотрел притихших пастухов, поискал глазами Майна-Воопку. Но Майна-Воопка, хорошо зная, что разговоры с бригадиром Кумчу не приносят никакой пользы, на собрание не пришел. Айгинто послал за ним. Пастух явился хмурый, равнодушный, с покрасневшими от бессонных ночей глазами.
— А ну-ка рассказывай, Майна-Воопка, — обратился к нему председатель колхоза. Кумчу, спрятав лицо в воротник кухлянки, приготовился перенести очередную неприятность.
— Я человек много молчащий, — флегматично отозвался Майна-Воопка. — Вы брата моего попросите, он любит языком туда-сюда вертеть.
— Тогда рассказывай ты, Воопка, — обратился Айгинто ко второму брату.
— Много молчащие люди часто бывают много думающими людьми, — заметил Гэмаль. — Пусть все же расскажет нам Майна-Воопка.
— Хорошие у тебя слова, Гэмаль, — как бы между прочим вмешался Ковалев, попыхивая трубкой. — Пусть говорит Майна-Воопка. Пусть и брат его и другие пастухи потом о своих думах расскажут.
Майна-Воопка бросил мрачный взгляд на съежившегося от предстоящего разговора бригадира.
— Видно, трусливый заяц никогда не сделает свое сердце смелым. Видно, Кумчу такой человек, что если бы там, на войне, был, то за чужой спиной прятался бы.