— Ну и время наступило: проклятое солнце светит круглые сутки, и спрятаться негде…
— А долго мы еще вот так прятаться будем? — изо всех сил пытаясь взять себя в руки, спросил Шельбицкий.
— У вас, кажется, начинается приступ истерии? — презрительно усмехнулся Савельев. — А я думал, что уже сумел вас вылечить от этой скверной болезни…
Шельбицкий промолчал, разминая в дрожащих пальцах папиросу. Савельев закурил трубку. Крепко затянувшись несколько раз подряд, он выглянул на улицу, а затем с силой захлопнул дверь.
— Вот что, долго нам находиться в нашем очаровательном уединении, как вы понимаете, небезопасно. Приступим к делу. Сядьте.
Шельбицкий смял в руках горящую папиросу, швырнул ее в угол и только после этого уселся.
— Заметил я, что вы за последнее время, как говорят, развинтились, — после долгой паузы начал Савельев. — Так вот я и назначил вам эту встречу, чтобы завинтить вас. Знайте, что работа наша не кончается, а как раз наоборот — только по-настоящему начинается. Оттуда, из-за пролива, по радио нам приказывают действовать решительно и эффективно. А вы, тот, над которым я столько работал, столько потратил сил, — начинаете пасовать, пытаетесь отступать. Так, что ли?
Шельбицкий опустил голову, крепко обхватил руками свои острые колени.
— Но куда, куда вам отступать? — вдруг изменил свой тон Савельев. Голос его стал взволнованным, убеждающим. — Вам некуда отступать — позади только могила. А впереди… впереди жизнь настоящего делового человека! Богатство, власть, почет!
— А, оставьте, — с гримасой досады отмахнулся Шельбицкий. — Все это я уже слыхал. Впереди… бог его знает, что у нас с вами впереди.