— Чего ты, собственно, хочешь от меня, сынок?
— Я хочу от тебя того же, чего хотела и добилась Ирма от своего дяди. Я хочу от тебя обещания, что ты больше никогда в жизни не купишь и не продашь ни одной акции, играя на разницу. Эта игра — дьявольская ловушка, худшей я никогда не видел, а ты знаешь, что я видел немало ловушек у нас на Ривьере. Я хочу, чтобы ты ликвидировал свои биржевые дела и не позже завтрашнего утра.
— Но при теперешних курсах это значит, что я останусь гол как сокол.
— Ладно, ты обеднеешь, но каждый из нас охотно будет переносить с тобой бедность, лишь бы знать, что ты выбрался из петли, и можно опять свободно вздохнуть и не бояться, что ты каждую минуту готов пустить себе пулю в лоб.
— Не собираюсь.
— А почем я знаю — собираешься ты или нет, когда я сижу там, в Нью-Йорке, и не могу даже созвониться с тобой по телефону! Сегодня вечером не один бизнесмен выпрыгнет из окна или бросится в реку, и я хочу быть уверен, что среди них не будет моего отца.
— Даю тебе слово, что этого не будет.
— Я хочу большего: я не могу смотреть, как ты гибнешь, и при этом стоять в стороне. Выходит, что ты насильно втягиваешь меня в игру, которая мне противна. И нам всем, Бьюти, Марселине, Эстер, Бесс, придется принять в ней участие — из-за тебя. Если хочешь, я по телеграфу соберу их подписи под коллективным протестом.
— Я сделаю, как ты хочешь; у тебя есть на меня вексель. Но только не завтра; мне бы продержаться несколько дней, пока курсы поправятся..
— Вот-вот! То же самое говорят все игроки — счастье переменчиво, и мне опять повезет.