В первом номере этого нового издания (о нем самом ниже), совершен ряд преступлений, вызвавших язвительные стрелы Бунина. Я уж не говорю о новой орфографии. Есть и худшее: перепечатки советских авторов и признание их ценными для русской литературы, а также непочтительные характеристики творчества Бунина и его попутчиков по "ядру" "Современных записок". Непочтительность заключается в том, что о Бунине не сказано то, что мы привыкли читать во всех эмигрантских изданиях: ведь точно по команде объявлен Бунин красой и гордостью русской эмиграции, литературы, искусства и прочая и прочая. Его считают (и это еще с полбеды), и он сам себя считает (в этом-то и беда) некоронованным главою русской литературы. И все, кто не желает присоединиться к хору заученных приветствий, немедленно объявляются либо комсомольцами, либо "литературными моськами, лающими на академического слона".
Крестовый поход против "Верст" ведется Буниным с большой энергией и в сильных выражениях. "Нелепая, скучная и очень дурного тона книга", начинает Бунин свою рецензию. Но тут же любитель хорошего тона задает вопрос, который ничего общего с хорошим тоном не имеет: а кто дает деньги на "Версты"? А почему так щедр неведомый меценат? А не сменовеховцы ли редактора? А нет ли у них тайных намерений отнюдь не художественного характера?
"Что должен думать о нас культурный европеец, -- сокрушается Бунин, -- знающий наш язык... и читающий подобную книгу?" Но что подумает знатный иностранец, прочитавши литературные красоты критических опытов Бунина? Вот некоторые из них: "двадцать страниц какого то сплошного лая... на страницу хочется плюнуть... не прочтешь, не задохнувшись, и десяти строк этой чепухи... ерунда, зеленая скука... смотреть тошно.... осточертело" и т.д. и т.д., все в том же ругательно разухабистом стиле.
А что скажет учитель хорошего тона о следующем приеме критика Бунина?
На протяжении целого столбца Бунин возмущается "набором слов" редакционной статьи "Верст", и ее претенциозному заявлению, что, согласно его цитате, журнал ставит "своей задачей объединение всего, что есть лучшего и живого в современной литературе". "Вот, значит, каковы намерения журнала, -- негодует Бунин, -- выписываю его программу почти целиком, выпустив пять строк из первого абзаца, ни в каком отношении не важных". Прочитав Бунина, и я удивился самомнению журнала, обещающего все лучшее и самое живое. Затем я раскрыл "Версты" и в цитируемой Буниным редакционной статье увидал: ""Версты" НЕ ставят себе задачей объединение всего, что есть лучшего и самого живого в современной русской литературе. Такая задача была бы не под силу журналу, издающемуся заграницей..." Попросту говоря, Бунин выпустил не только пять строк, но и слово НЕ, чем придал своей цитате смысл, прямо противоположный оригиналу. "Мы не собираемся делать того то и того то"... пишут "Версты". А Бунин цитирует: "мы собираемся"... и накидывается за это на руководителей журнала. Подобный прием полемики носит совершенно определенное и далеко не благозвучное ими. Прежде чем учить других хорошему тону, не мешало бы самому Бунину научиться некоторым правилам литературного приличия. Но цель оправдывает средства. А цель эта -- охаять молодую русскую литературу, и всех ее представителей и защитников изобразить в виде полуидиотов или большевистских лакеев. Бунину "осточертело превознесение новой литературы в лице Есениных и Бабелей". С высоты своего олимпийства выдает он пренебрежительные аттестации "каким-то" молодым, вроде Есенина, лирику которого он называет "писарской, сердцещипательной или нарочито разухабистой", Пастернаку, "очень неинтересному и очень надоевшему", или Бабелю -- "ценность и новинка не бог весть какие". Сельвинский и Артем Веселый -- "непроходимая зеленая скука", и на их страницы "плюнуть хочется", особенно за "типографское распутство, которого даже Ремизову никогда не снилось". И тут же презрительный выпад против Ремизова и Цветаевой: "тут любой дурачок за пятачок угадает, что именно дал в сотый, в тысячный раз Ремизов насчет Николая Чудотворца и чем опять блеснула Цветаева". И в качестве цитаты -- выхвачены две строчки, без связи с контекстом, -- обычный прием обессмысливания поэзии, которым Бунин пользуется и по отношению к Есенину. Любопытно, что Бунин возмущается соседством в "Верстах" Цветаевой, Ремизова и... Льва Шестова. "Что за нелепость, за бесшабашность в этой смеси: Цветаева -- и Шестов". Я-то думаю, что Шестов гораздо ближе именно Цветаевой, чем консервативно рационалистическому Бунину, но удивительно другое: почему Бунин не видит бесшабашности в той смеси, в которой и он предстает перед читателями в "Современных записках". Цветаева -- и Бунин. Бунин -- и Ремизов! Как попал в такую компанию почтенный академик, да еще в журнале, редактируемом хоть и "правыми", но все же эсерами совместно с тем самым Степуном, который весьма сочувственно относится именно к молодой советской литературе? Неужели там Бунину появляться можно, ибо редакция исполняет постоянное требование писателя -- печатать его непременно на первом месте. Думает ли Бунин, что этим выделяет он себя из бесшабашной смеси, или же вечность представляет он себе неким местом, а бессмертие мыслит чем-то вроде театрального зала -- с первыми рядами кресел для знатных посетителей?
Оплевать, разнести молодых и инакомыслящих -- вот чего добивается Бунин. Я не могу даже сказать, что он их ненавидит.
Ненависть -- слишком высокое чувство. В ненависти -- трагедия. В злобе же -- неведение, самомнение, чванство, зависть. Злоба -- чувство низшего порядка. И именно со злобой подходит Бунин и к современной России и к ее искусству.
Эта злоба в значительной мере питается незнанием. У Бунина и презрение -- от непонимания, которое и не желает быть просветлено, потому что основано на предвзятых взглядах, на упорстве политической страсти. Бунин слышит чужой язык, которого не изучает и не хочет изучать -- и говорит: да это не язык, а собачий лай. Он читает авторов, пишущих не так, как он, и о том, чего он не видел и не знает -- и говорит: да это и не литература. Он искусство мыслит только в ему самому привычных формах. Все иное -- оскорбление величества. Все новшества -- крамола. Все идущее из России -- "революционное хамство и большевизм". Все защищающее его в эмиграции -- сменовеховство.
Спорить с такими уклонами мысли не приходится. Злоба всегда безнадежно мертва и тупа. И она жестоко наказывает тех, кто обращает ее в орудие борьбы. Напрасно восстает Бунин против большевиков как душителей свободы. Ему тоже чужд дух свободы и терпимости. Иной раз я со страхом представляю себе, что случилось бы с русской литературой, если бы на смену большевистским Лелевичам власть над искусством обрели бы цензора бунинского типа и толка.
----