Истинную подоплеку Бунинской, если можно так выразиться, "идеологии", раскрывает Антон Крайний в статье все о тех же "Верстах" ("Последние новости").
"Версты", пожалуй, не вполне заслужили того шума, который вокруг них подняли, -- и я скажу ниже несколько слов о самом журнале. Но они возбудили ярость ревнителей древлего благочестия, стоящих на страже литературного хорошего тона -- и нетрудно понять, почему. Их главный грех в том, что они не только сочувственно и демонстративно перепечатали стихи и рассказы "советских" писателей, но и неодобрительно отнеслись к писателям эмигрантским. До сих пор подобную смелость позволяла себе только "Воля России" -- но с нее были и взятки гладки: чего ж иного могли ожидать местоблюстители от социалистов, по поводу которых "Возрождением" все еще не решена важная проблема -- хуже ли они большевиков или равны им. Для Бунина, Гиппиус и иже с ними "Воля России -- политический и литературный враг.
Но в "Верстах" выступили не социалисты, "полубольшевики", а "люди нашего круга", казалось бы неизменно пребывавшие в лагере "национально и государственно мыслящих" и даже мечтавших о "религиозном возрождении демократии". И вдруг такой пассаж! Разве князь Святополк-Мирский не печатался недавно в том же журнале, что и Гиппиус? Разве не писала Марина Цветаева "белогвардейских" стихов, и разве не появлялись сотрудники и редактора "Верст" на благонамеренных и самоограниченных страницах "Современных записок" рядом с Буниным, Мережковским и Шмелевым?
Отсюда -- острота обиды и раздражения от бывших "своих" всегда больнее. И, конечно, от обиды -- и жестокость полемики. У Бунина -- ехидные вопросы насчет источника средств, а у А. Крайнего и того хуже. Оказывается, что лозунг "Верст" -- лицом к России! -- "имеет большие выгоды вплоть" вплоть до "обеспечивания неприкосновенности", что напечатание материалов о политике РКП в литературе -- "улыбка в сторону РКП", чуть ли не искание "милостей" от советского начальства. Словом, зараза и тлетворный дух, причем коснулись они "предрасположенных". А. Крайний без обиняков заявляет, что "в таланте Ремизова и раньше замечалось больше тяготения к звериному, нежели к человеческому". Очевидно, эта фраза и должна объяснить любовь Ремизова к современному советскому художеству: тяга к звериному. У Марины Цветаевой -- "всезабвенность" -- вот она и ринулась, очертя голову, к советам, -- и смеется пренебрежительно над бедной "поэтессой" гордый своим мужским умом А. Крайний: "здешняя великая перемахивает к довольно запредельным новшествам в любовных строках (она всегда о любви)".
А были времена, когда А. Крайний не упрекал своего двойника Зинаиду Гиппиус ни в запредельных новшествах (не мало было их у ней), ни в том, что писала она о любви побольше Цветаевой.
Но многое забыл А. Крайний, в полемическом задоре уничижая "крамольников"; забыл даже, что существовали некогда в русской литературной критике добрые нравы, которые особенно следовало бы помнить всем весталкам традиций. Забыл так основательно, что о Святополке-Мирском написал: "существуют индивидуальности с некоторым органическим дефектом -- в смысле отсутствия известного внутреннего критерия. Есть признаки, что г. Святополк принадлежит к их числу. Эти люди, обыкновенно, недальновидные, но своих близких целей, -- благодаря тому, что в стремлении к ним ничем не смущаются и ни перед чем не останавливаются, -- иногда достигают. Так г. Святополк, без примитивного чутья в искусстве, без всяких к нему способностей и, вдобавок, слабо владея русским языком, уже достиг "места" русского критика и редактора "литературного журнала"".
Большинство читателей этих строк, подобно мне, никогда г. Святополк-Мирского в глаза не видало, и поэтому не может последовать за А. Крайним в его разгадках "коммерческого" свойства насчет добывания "мест" и в его подозрениях интимного характера. Да, надеюсь, и не захочет, потому что путь это очень уж неблагоуханный, нехороший, и стыдно за писателя, прибегающего к недостойным приемам двусмысленных намеков и морального опорачивания своих литературных противников.
Да, большевистская зараза проникла глубоко и далеко, но следы ее прежде всего на тех, кто ее же изобличает в других: разве не духом напостовцев веет от введения в критические очерки справок о политической благонадежности, и разве не сходны методы Гиппиус и Бунина, и большевистских официальных критиков: вместо оценок писателя здесь его пытаются убить кличкой большевика или сменовеховца, как там -- кличкой белогвардейца и контрреволюционера.
Это вообще типичный для эмигранта подход: чуть кто не равняется по "национально-антибольшевистскому аршину" -- в литературе, в науке, политике, -- тот сейчас же объявляется "подозрительным по большевизму". А этого достаточно для предания его эмигрантской анафеме, причем занимаются этим именно те, кто громче иных кричит о свободе духа, свободе слова и прочих прекрасных вещах. Хорошо хоть, что за границей все меньше и меньше пугаются театральных громов "национальных отлучений" и что молодежь проникается мыслью о необходимости истинной свободы в творчестве.
В литературных отталкиваниях и притяжениях эмигрантских критиков не искусство, а политика играет решающую роль, и хотя А. Крайний и обещает исходить из некой "человеческой" точки зрения, ему одному понятной, ибо тайна смысла ее читателю не раскрыта, однако в действительности судит он на основании политических симпатий.