Два года тому назад А. Крайний объявил, что с 1918 года русской литературе пришел конец. Чаша русской литературы из России выброшена. "Она опрокинулась, и все, что было в ней, брызгами разлетелось по Европе". "Русская современная литература (в лице ее главных писателей) из России выплеснута в Европу. Здесь ее и надо искать, если о ней говорить". "Какое имя не вспомнишь -- все здесь".
Это писалось в то время, как в России оставались -- если упоминать только дореволюционных писателей -- Ахматова, Сологуб, Брюсов, В. Иванов, Кузмин, Андрей Белый, Волошин, Замятин, Пришвин, Сергеев-Ценский и десятки других, не удостоившихся попасть даже в "брызги". Единственно, что "чашедержатели", в порыве самовлюбления решившие, что "литература -- это мы", не терпят никаких посягательств на свои, неизвестно от кого полученные права и преимущества, и ни за что не желают отказываться от ими же самим себе пожалованных титулов литературных величеств. Поэтому в "приятии" новой литературы они не видят ничего иного, кроме политики, подвоха, большевизанства, обеспечения себе "неприкосновенности", по ехидной догадке А. Крайнего, или... моды.
Как изменились времена! Прежде А. Крайний знал, что в искусстве, как и в жизни, происходит постоянная смена, непрерывное обновление, и совсем не обязательно, чтобы сторонники его состояли на службе у начальства и получали за свое усердие места, чины и ордена. Когда Крайний выступал вместе со своими друзьями символистами во имя "искусства ради искусства" против гражданской поэзии тенденциозно прогрессивной литературы, никто не подозревал его в сношениях с департаментом полиции и никто не намекал, наподобие его теперешних выпадов против "советской" литературы, что он продался самодержавию. Но то было в эпоху, когда Гиппиус была революционеркой в искусстве -- и подымала бунт против традиций реализма. Тогда и ее стихи -- в девяностые и девятисотые годы, приводились как "штучки" и объявлялись не дурными, а попросту "совсем не искусством". В течение целого десятилетия против нее, Блока, Мережковского и прочих символистов был выдвинут тот же самый бранный арсенал, которым не к чести своей столь усиленно пользуется Бунин: ерунда, чепуха, зеленая скука, набор слов, типографские новшества (их-то символисты, совместно с Гиппиус, и ввели). И А. Крайний в то время боролся за новое, молодое, но еще непонятное, еще не канонизированное, разрушал авторитеты и возмущался, если кучка старых писателей заявляла: литература -- это мы. Он боролся, не надеясь на близкое признание и победу, и Мережковский писал в эпоху "Северного вестника"
Дерзновенны наши речи
Но на смерть осуждены
Слишком ранние предтечи
Слишком медленной весны.
Но с тех пор для А. Крайнего нет больше весен, и презрением и враждой встречает он молодое, незнакомое племя русской литературы, едко высмеивая его "дерзновения". Это всегда так: для тех, кто хочет неизменным сохранить прошлое, настоящее -- дерзновенно, а будущее -- безумно. Но побеждает именно это будущее, потому что оно -- завтра.
Независимо от революции, в русской литературе должна была придти новая школа -- на смену эпигонам реализма и символизма.
Когда я говорю, что почти вся эмигрантская беллетристика -- перевернутая страница, -- я исхожу не из эстетической, а из историко-литературной точки зрения. Литературные школы борются, умирают, передают потомкам часть своих богатств. В искусстве происходит чередование стилей, подход к действительности и тех или иных установок -- в области психологии, сюжета, композиции и всего духа творчества.