Бунин по-моему -- вдвойне прошлое, -- и потому что принадлежит он к завершенному и пройденному этапу в истории нашего реализма (Бунин весь в девяностых годах и в начале девятисотых, он опоздал ровно на двадцать пять лет), и потому, что в этой устаревшей форме пишет он о той России, к которой по преимуществу исторический интерес, ибо ее нет и никогда больше не будет. К нему и к писателям его типа применимо удачное выражение Степуна о духовной эмигрантщине, которая живет не памятью, сохраняющей вечное над временем, а воспоминаниями, сгорающими во времени. "Память не спорит со временем, а ведь пафос эмиграции в споре с ним... она хочет не помнить о прошлом, а жить в нем".

И старый реализм, и старый символизм стали уже воспоминанием для русской литературы, и только память о них входит в тот новый стиль, то есть в то отличающее эпоху художественное направление, начало которого можно найти в поэзии и прозе еще до революционного периода.

И все, что так коробит эмигрантских критиков, -- это лишь постепенно выявляющиеся черты нового стиля, причем порой они искажены или грубо подчеркнуты, как это всегда бывает в период становления литературных школ.

Как, например, смешны нападки Бунина и Крайнего на язык советских писателей. Да ведь вся Россия уже не говорит тем языком, какой был до революции. Ведь мы присутствуем если не при перерождении, то, во всяком случае, при огромном обновлении нашего литературного языка. Он не только приблизился к языку народному, но и к речи разговорной, к тому "вульгарному" языку, к которому недавно призывал писателей всего мира один английский критик. Грубость словаря молодых писателей не озорство и не случайность, а последствие революции и естественные явления изменения и обогащения литературного стиля. Кстати, А. Крайний по обыкновению и здесь сильно преувеличивает. У литературной молодежи, пишет он, "редкая страница выдается без стерв, язв, гноев и всего такого". Можно было бы сказать, что подобные выражения не мешают Бодлеру быть великим поэтом, но можно привести и не столь далекие примеры: вот, например, у З. Гиппиус в "Дневнике", на протяжении двух десятков страниц вы встретите "рыла тлей, блевотину войны, плевки, истошный рык, падаль, язву, распучившуюся гадь, плоское брюхо". Крайнему не нравятся образы Пастернака. Но могла же Гиппиус писать: "гадья челюсть, хрустя, дожевывает нас... бессмысленно кровавы тела апрельских рощ". Или: "Личики у нас, правда, незаметные, мы сестрицы, и мы двойняшки, мамаш у нас количества несметные, и все мужчины наши папашки". Отчего же две меры, две эстетических оценки? Не потому ли, что сила то не в эстетике, а в политике.

Не чувствует эмигрантская критика и нового духа, веющего со страниц молодой литературы. А дух этот -- более непосредственное и цельное отношение к жизни, повышенное ощущение бытия и приятие его, воля к существованию и творчеству.

Наша литература была всегда пророческой. Русская поэзия обладала зрением исключительным. До революции ее трагическая муза как бы предчувствовала близкую катастрофу и рвалась прочь от нее, взлетая к небесам в тоске предсмертной или замирая в безволии обреченности. А сейчас, в годы катастрофы, в эпоху трагическую -- уже пророчит новая литература о грядущем исходе, и какие то бодрые и будящие голоса слышатся в ее еще нестройном, но растущем хоре. Но где ж услыхать их критикам, занятых собиранием цветов на могилах эмигрантских кладбищ?

----

Гиппиус назвала свой фельетон "О "Верстах" и о прочем". И самое важное, конечно, в этом "прочем", потому что "Версты" только повод поднять вопрос о русской новой литературе.

В сущности, "Версты" поставили его скорее не прямо, а косвенно, -- давши в своей первой книжке большое количество перепечаток. Составлять журнал из перепечаток -- опасно: получится антология. До статей Бунина и Крайнего я считал это основной ошибкой "Верст", тем более что в перепечатках многое может показаться случайным. Но то, как "отозвались" на эти перепечатки наши критики, показало, что известную службу "Версты" сослужили: для того, чтобы разъярить быка, перед ним машут красным; перепечатки "Верст" оказались обладающими свойствами красного цвета: по ним нельзя судить о силе и характере новой литературы, но реакция против них обнаружила все идейное убожество местоблюстителей.

Конечно, в критическом отделе "Верст" есть установка на Россию -- и это надо всячески приветствовать. "Версты", очевидно, искренне желают быть вместе с Россией. Желание обычно считают отцом мыслей -- но у "Верст" желание гораздо лучше своего детища. Некоторые из мыслей в "Верстах" настолько темны, что можно только догадываться об умысле.