Содержание журнала очень многоцветно. Но от обилия красок еще не получается картины.
В конце номера дано, например, на 70 страницах "Житие протопопа Аввакума". А. Ремизов сообщает, что 33 часа переписывал "Житие", "не только глазом следя, но и голосом выговаривая слово за словом". Все это прекрасно, но ведь не в воздаяние трудов А.М. Ремизова напечатала "Житие" редакция "Верст". Вероятно, были у нее на то особые и веские причины. Читателю представляется догадываться об умыслах редакции, но догадка ведь и необязательна, и читатель никак не поймет, в какой связи к протопопу Аввакуму находится, например, статья о Плотине Шестова. Быть может, редакция "Верст" видит в Аввакуме некую современную, а не историческую только значительность, а в его жизни и творении стремится обрести некую подлинную сущность духа? Во всяком случае, это тайное стремление, сокрытое от непосвященных.
Оригинального в "Верстах" лишь "Поэма Горы" Марины Цветаевой -- трагическая поэма любви, вознесенной над жизнью, вне жизни, как гора над землей, и жизнью земной раздавленная. Марине Цветаевой дан необыкновенный пафос, при котором в каждом слове -- молниеносность, разительность. Смысл сгущен, сжат, в каждой фразе -- переполненность, образ -- и символ, и формула. И этот патетический избыток, эта напряженность высокого строя души (а не духа только) -- в замкнутом словесном ряде. Своеобразный контраст творчества Цветаевой, быть может, и состоит в этом сочетании: бессмертность, сжатая в лаконичность, вихрь, заключенный в отрывистость, страсть к бескрайности в отчетливой, подобранной формуле, непрерывность движения, на лету взнузданная стихия, богатство, брошенное в коротком ударе словесной игры. Но за этой кажущейся игрой -- созвучия, словесная связь, подчеркивание ударением и интонацией при сближении схожего (горе началось с горы, та гора на мне надгробием) -- огромная работа, которая стремится устранить все случайное и лишнее и придать слову насыщенность и остроту. Слова нанизаны якобы по звуковой близости: нет ли более глубокого соединения понятий за этими словесными сплетениями?
Мне всегда странно, когда я слышу, что иные простодушные (вернее простодумные) читатели не находят в произведениях Цветаевой ничего, кроме "набора слов", и никак не могут докопаться до смысла ее стихов и поэм. С легкой руки критики о Цветаевой укрепилось мнение как о любительнице всяких словесных ухищрений и новшеств. Конечно, Цветаева -- мастер слова, но нет ничего неправильнее формального к ней подхода. Кроме Пастернака, я не знаю в современной русской поэзии другого примера насыщенности мыслью и эмоцией, содержанием. Многие жалуются, что не могут понять ее стихов: на самом деле они не хотят сделать известного напряжения, чтобы проследить за бегом ее мыслей, за переполненностью ее души -- на высоте люди со слабыми легкими -- задыхаются.
Цветаева -- новое. Она перекликается с теми, кто в России. Я уверен, что ее взволнованные строки кажутся там подлинным выражением пафоса и бури наших дней. Она единственное в "Верстах", что -- не только желание, но и свершение, но она ведь не "Версты", она вне их.
А остальное тускло. Перепечатки интересны. Оригиналы приличны. Чужое ярко. А своего почти нет. Ядро "Верст", даже если тщательно его вышелушить -- оказывается окрошкой из евразийства, умеряемого разумом, приправленного неопределенной левизной и сдобренного эстетизмом.
Это еще не лицо. Мелькают разъятые черты, но еще неуловимо выражение; сквозят намеки и уклоны, но еще не очерчен путь.
Во всяком случае, направление его идет не по эмигрантским топям. "Версты" обращены лицом к России -- и это хорошо. Но еще лучше было бы, если б обращены они были -- своим лицом.