"Всех нас будут звать не Чехов, не Тихонов, не Короленко, не Щеглов, не Бежецкий, а "восьмидесятые годы" или "конец 19-го столетия". Некоторым образом, артель". -- Так писал Чехов своему приятелю, беллетристу Тихонову, которого ныне забыли столь же основательно, как и Бежецкого, и Щеглова. Из "артели" остался, кроме Короленко, только Чехов. Но почему остался: потому ли, что лучше других обрисовал эти восьмидесятые годы, или потому, что был крупным писателем, которого не уложишь в историко-литературные схемы по десятилетиям? В этом ведь весь вопрос: бытописатель или просто писатель, художник или изобразитель какого-то определенного периода жизни русского общества с известными особенностями психологии и нравов?..
Даже и теперь, через двадцать пять лет после смерти Чехова, большинство критиков, в сущности, разделяют мнение самого Чехова и тайно или явно, но всегда говорят о нем в связи с "хмурыми людьми", "реакцией царствования Александра III" и пр. О самом Чехове пишут неохотно и с трудом: недаром в эмигрантской печати вместо того, чтобы сказать что-нибудь о Чехове, Ходасевич заговорил о Державине, а Адамович о Пушкине.
Конечно, Чехов рисовал ту жизнь, которую видел и наблюдал: русскую провинцию восьмидесятых годов, бездеятельную интеллигенцию, хмурых людей, тоскующих женщин, полусонных мужиков. Если взять десяток его повестей и рассказов и разобрать их как материал для истории русского общества, то получится, что они так же необходимы для образного представления о девяностых годах, как "Война и мир" для десятых, а "Горе от ума" для двадцатых. Никто не отрицает за историком культуры права привлекать литературу в качестве вспомогательной иллюстрации, но это обстоятельство ничуть не выясняет художественного значения того или иного автора, ни степени его непосредственного, а не исторического интереса.
О Чехове принято сейчас говорить, что пьесы его смотреть невозможно и что читать его скучно. По мнению советских критиков, он устарел. Его герои кажутся ископаемыми. Где теперь в России можно найти подобных чудаков, боящихся деятельности и уныло скулящих о своих чувствах и неудачах? Сейчас пришло грубое, торопливое поколение, верящее в силу мускулов и собственный разум. Ему некогда заниматься беспредметной лирикой чеховского толка и копаться в самом себе. Чехов устарел потому, что изобразил тип интеллигента, безвозвратно умершего вместе со старым режимом. Новый русский человек прочтет Чехова с удивлением, смешанным с любопытством: вот ведь какие монстры гуляли в прежние времена по России!
Такова обычная схема рассуждений советских критиков, готовых, впрочем, воздать должную дань Чехову именно как бытописателю и изобразителю вымершей породы "лишних" людей. Словом, для них заслуга Чехова весьма схожа с работой почтенного палеонтолога, доставляющего ценные материалы в естественно-исторический музей. Порою охранители задают себе тревожный вопрос: не оказывает ли Чехов развращающего влияния на молодое поколение, не подрывает ли в нем жажду социалистического строительства своим пессимизмом? Тревога духовных чекистов трогательно совпала с рвением эмигрантских "активистов", один из которых в варшавской газете, по поводу юбилейного представления пьес Чехова, поместил свои размышления о вреде чеховского безволия и размагниченности; они-де могут понизить энергию будущих борцов с большевизмом!
* * *
Разумеется, многое в Чехове не созвучно нашей психологии, потому что мы изменились за эти двадцать пять лет так, как обычно люди менялись в течение целого столетия. Но уж конечно не потому многое чуждо нам в произведениях Чехова, что в России и в эмиграции появились какие-то сверхдейственные молодые люди, отвергающие всякие ненужные сентименты. Попросту, устарели различные типы чеховских Драм и рассказов, потускнели многие из его многочисленных персонажей, которые были связаны с известной средой и вместе с нею ушли на покой. Но это обычная судьба персонажей, трактованных чисто реалистически, и с таким же правом можно сказать, что устарели персонажи Тургенева и Гончарова. Но я думаю, что Чехов остался необычайно жизненным писателем и попытки сузить его значение бытописанием эпохи неправильны и с каждым годом будут терять под собою почву, ибо Чехов окажется в числе самых читаемых русских классиков.
Не надо забывать, что творчество Чехова совершенно определенно Движется двумя основными мотивами: он желает показать скуку и пошлость мелкого обыденного существования и он рассказывает о людях, которые от нее задыхаются.
Сперва небрежно, со смехом и задором, потом серьезно и грустно Чехов изобличал будни провинциальной глуши, унылое существование забитых мужиков и разорившихся помещиков, сплетни городских кумушек, брандмейстеров, берущих взятки с живого и мертвого, судей, с упоением толкующих о выпивке и закуске, "отцов города", мечтающих о персидском ордене Льва и Солнца.
Это очень грустно, но надо признать, что этот чеховский мир стоит нерушимо и поднесь, и только изменились имена, типы и названия его героев, а остальное -- все то же: игра тщеславия и тупости, прижимистости и лакейства, пустые тревоги птичьих умов, вся эта бесконечная канитель мелочей и пустяков, живьем поглощающих человека.