Заиграли они лихой, веселый танец, такой, что скалы дрогнули. А как увидали свадьбу, едва не окаменели. Не было там ни жениха, ни дружек, только лесные молодцы-разбойнички, почему-то бледные, и на ходу выплясывали, подскакивали вокруг невесты.
А невеста? Белее снега, будто ее из гроба вынули, не смеялась она, шла как во сне, не поднимая глаз, а вокруг нее — разбойнички. Идет, слова не молвит, головой не кивнет. На виселицу — не под венец так идут, сказали б вы.
Ни платка на ней, ни венка, черные волосы до земли распущены. И гости не наряжены. Глядят наши музыканты на разбойную ватагу, и страх им сердце сжимает. Ох, не видывали они еще такой свадьбы! А парни, что вокруг невесты пляшут, на музыкантов и не глянут, то кружатся, то запрыгают, перебирая ногами, валашками над головой завертят, из полных штофов прихлебывают.
Вдруг один подлетел к музыкантам да как заверещит:
— Вы что играете? На похороны, что ли, пришли?
Музыканты опешили, а Самко глаза вытаращил, узнал в молодце своего гостя, что музыку заказывал. Лицо у него будто восковое, глаза из-под бровей как уголья горят. Замахал он валашкой над Самко, от страха скрипач только зубы стиснул — не дай бог промахнется разбойник, по голове валашкой зацепит.
Затянул разбойник дурным голосом над самым ухом у Самко.
Ледяным холодом повеяло от его лица. Оробел Самко, а после подхватил песню, заиграл, и заплясали все разбойнички, как и положено на свадьбе — со свистом, криком, улюлюканьем, ногами коленца выделывали.
Потом сели все за угощенье. Притащили жареных баранов, ели мясо, грызли кости, весело пили. Дали мяса, меду и музыкантам, доброго меду, такого в Себехлебах ни тогда, ни после музыканты не пробовали. Музыканты наелись, напились, про страх забыли и грянули веселую плясовую, как и всегда на деревенских свадьбах под Ситном играли.
А разбойники все плясали под огромным дубом. То один, то другой выбежит из круга, всадит валашку в толстый ствол, схватит невесту, покружит ее да и поставит опять у дуба, будто куклу деревянную.