Кто-то крикнул это слово резким, высоким голосом. Точно ржавая сталь прозвенела резко, но тускло.
Сонпольев нервно дрогнул. Огляделся. Никого не было в комнате.
Он сел в кресло, хмуро смотрел на стол, заваленный книгами и бумагами, и ждал.
Ждал чего-то. Стало жутко ожидание. Сказал громко:
— Ну, что же ты прячешься? Уж начал говорить, так явись. Скажи, что ты хочешь сказать. Что тебе надо сказать?
Прислушался. Так напряжены были нервы. Казалось, малейший шум потряс бы, как труба архангела.
И вдруг — смех. Резкий, ржаво-металлический. Точно раскручивалась пружина заводной игрушки, и дрожала, и звенела в тихом безмолвии вечера. Сонпольев схватился ладонями за виски. Облокотился на стол. Прислушался. Смех затихал с механическою ровностью. И было ясно слышно, что он исходит откуда-то близко, как будто даже со стола.
Сонпольев ждал. Напряженными глазами смотрел на бронзовую чернильницу. Спросил насмешливо:
— Чернильная нежить, не твой ли это смех?
Резкий голос отвечал с такою же насмешливостью: