Имогена вздрогнула, низко склонила голову, и лицо ее нежным пламенело румянцем.
— Я ждал, — продолжал Танкред.
— Ее? Из-за гроба?
— Да, милая Имогена. То была юношеская мечта, скажете вы. Но я верил в нее свято. Потом я много путешествовал, я узнал много тайн, доныне все еще неведомых бедной европейской науке, и то, что было безумною мечтою моей юности, стало потом сознательным убеждением. И я стремился жадно к лазурным берегам, потому что я поверил в переселение душ.
— Боже мой, что вы говорите! — воскликнула Имогена. — Разве не грех — такое языческое убеждение?
— Какой же грех, Имогена! — возразил Танкред. — Когда является любовь, движущая миры, тогда тает грех, как воск, и меркнет святость. Я знал, Имогена, что любовь, такая пламенная, такая чистая любовь, моя любовь, ее любовь не может быть слабее смерти.
Имогена робко сказала:
— Смерть от Бога всемогущего и милосердного.
Склонила голову и набожно перекрестилась. Танкред отвернулся, чтобы скрыть улыбку.
— Этого я не знаю, Имогена, — говорил он тихо, точно смущенный тем откровением, которое готов был передать трепетно внимавшей ему девушке, — но я знал, что ее чистая душа переселилась в девочку, рожденную в час ее тихой кончины, в девочку, родившуюся на этом блаженном берегу.