Наконец она тихо и сдержанно сказала:
— Вот именно потому, что ты не кто-нибудь, как ты выражаешься, а Горелов, тебе и нет надобности швырять деньги направо и налево. Кому и что ты этим можешь доказать? Солидность фирмы известна всем. А если станут говорить про твою расточительность…
Николай, перебивая ее, закричал нахально:
— Ну, поехала! Все эти турусы на колесах я наизусть знаю.
Любовь Николаевна вздрогнула от этой неожиданной грубости. Сказала с упреком:
— Николай, ты очень странно выражаешься!
Николай спохватился, — в самом деле, надобно сначала попробовать, не приведет ли к цели ласковость. Он сказал, не слишком, впрочем, любезно:
— Извини, мама, но если бы ты знала мои дела, ты бы не удивлялась тому, что я несколько взволнован.
— Ты проигрался? — спросила Любовь Николаевна, бесцельно и тоскливо глядя перед собою.
За куртинами, жасминными кустами и песочною площадкою видна была боковая стена кирпичного, красного, большого дома. Красивая, но немного вычурная архитектура дома была сегодня неприятна Любови Николаевне. С Волги доносилось торопливое постукивание моторной лодки, и это было единственным звуком, нарушавшим теперь тишину здесь, в саду. Направо от цветника, вверх от Волги, тянулась липовая аллея. Любовь Николаевна вспомнила, что липы цветут, и ей показалось, что их пряный, нежный и волнующий аромат набегает на нее томными струями. Недалеко от нее на кусте сирени пестрая, верткая птица с красным брюшком и голубою шейкою закачала упругую ветку, осмотрелась и полетела, воровато и низко, за липы, в густой вишенник. Все эти разрозненно метнувшиеся в сознании черты развлекли Любовь Николаевну, и она очень невнимательно выслушала ответ от Николая.