Он смеялся нагло и трусливо и смотрел на мать, стараясь придать лицу многозначительное выражение, но от этих стараний его лицо становилось напряженно-тупым и более обыкновенного глупым. Наступило, по его соображениям, время пустить в ход последний, решительный аргумент, — и он волновался. Последние сдержки привитой воспитанием порядочности еще мешали ему бросить в мать приготовленные тяжелые слова. Он еще надеялся, что если намекнуть ей похитрее, в чем дело, и дать понять, что он не остановится перед разоблачением ее сердечной тайны, то она догадается, испугается, сделает вид, что уступила его просьбам, что вошла в его положение, и даст денег.
33
На лице Любови Николаевны была печаль и мука. Она давно уже поняла, к чему клонит Николай. Ей хотелось уйти, но уйти она почему-то не решалась. Странное ей самой любопытство удержало ее, — посмотреть, как Николай подойдет к своей щекотливой задаче. Она спросила:
— Что ж ты хочешь ему продать?
Николай говорил озорным голосом:
— Что? Это тебя интересует? Так, кое-какие сведения. Нечто крайне любопытное.
Любовь Николаевна пренебрежительно усмехнулась и сказала:
— Этим товаром Гореловы не торгуют. Тебе надо идти с ним в другое место.
— Нет, — запальчиво кричал Николай, — я знаю, куда мне надо идти. Именно к отцу. Эти сведения его заинтересуют. Именно его.
Любовь Николаевна очень внимательно смотрела на сына и молчала. Николай заговорил убеждающим голосом, предчувствуя близкое торжество и потому становясь спокойнее: