— Я, право, не понимаю, мама. Ей-Богу, не понимаю. Ты могла бы по себе судить. Любить — это не фунт изюму, ты сама это понимаешь.
Увидевши, что лицо матери начинает бледнеть, Николай подумал злорадно: «Догадалась! Наконец-то! Ну, теперь я живо ее обломаю».
Опустив глаза, Любовь Николаевна спросила тихо:
— Кого же ты любишь, Николай?
— Сейчас я этого не могу сказать, — отвечал Николай, самодовольно усмехаясь.
И уже он был уверен, что мать начинает сдаваться. Иначе зачем же было бы спрашивать о предмете его любви! А Любовь Николаевна продолжала спрашивать все тем же сдержанным тоном:
— И твоя любовь требует от тебя денег?
Исподтишка бросая на сына короткие, быстрые взгляды, как на опасного и дерзкого противника, она словно вела с ним роковой поединок. Дразнила его своею сдержанностью, своим спокойствием, притворным непониманием. И уже опять начиная злиться и больше всего досадуя на свою внутреннюю, непонятную ему и связывающую его неуверенность, он говорил:
— Ну, требует! Что это значит — требует? Это как один побитый еврейчик говорил: «Товарищи, что это значит, — он побил меня по левой морде?» Впрочем, это из другой оперы. Требует не требует, но без денег нигде нельзя и шагу ступить. И я не понимаю, как ты можешь не сочувствовать мне, мама!
Любовь Николаевна спросила усталым голосом: