— Ах, Боже мой! Зачем вы его выпустили на мороз раздетого? Он себе ноги отморозит.
Швейцариха махнула рукою и засмеялась.
— Ништо ему сделается. Он, барышня, не такой, как мой Петяйка, хлипкий. Здоровый мальчишка, крепкий. Ему и мороз нипочем.
Гриша перебежал неширокий переулок наискосок к почтовому ящику. Как всегда, крепкие объятия мороза веселили и забавляли Гришу. Хотелось громко кричать от восторга, вбирая глубоко в грудь бодрый морозный воздух.
Снег был неглубокий, хрупкий, остро-радостный. В слабоосвещенном фонарями переулке никто не шел и не ехал. Уже Гриша стоял перед желтым ящиком и уже толкнул письмом жестяную завесу узкого прореза. Но вдруг ярко блеснули в Гришиной голове тревожные мысли:
«Папа душою будет на нашей елке, будет видеть ее глазами своей души, а елка не зажжется. Нет, тут что-то неладно вышло. Я никогда ничего не забываю, а это письмо забыл, — может быть, это — указание, что его и не надо посылать. Надо еще с мамою поговорить».
По улице мчались санки, завернули в переулок. Знакомый голос окликнул Гришу. Гриша глянул, — это возвращалась домой мама.
«Вот и еще указание! — подумал Гриша. — Только что я о маме подумал, а она тут, как тут».
И бросился бежать домой. Подбежал к подъезду в то время, когда мама уже выходила из санок.
— Ты к почтовому ящику бегал, Гриша? — спросила мать, входя за ним с улицы в дверь.