— Марья Сергеевна! — его голос дрогнул. — Я не знаю, как благодарить вас за это участие! Хорошо, я буду совсем откровенен с вами… У меня нет ни горя, ни неприятностей, но нет и счастья… И вот, если хотите, я тоскую по счастью.
— А кто же счастлив? Да и что такое счастье? — проговорила она. — Ваша жизнь полна, вы живете не даром, вы энергичны, деятельны, поставили перед собою прекрасные, разумные цели и стремитесь к их достижению, чего же вам еще надо?
— Но вы забываете, — сказал он, и ей показалось, что в тоне его шепота прозвучала грустная нота, — вы забываете, что я ужасно одинок, Марья Сергеевна! С детства, с тех пор как себя помню… без родных, без близких людей…
«И я ведь одна, — подумала Маша, — и в этом мы можем подать друг другу руку».
Но она ему ничего не сказала. А он продолжал:
— Прежде я ничего не замечал этого… Это меня не поражало, мое одиночество казалось мне естественным, казалось, что так и надо, иного я не знал. Но теперь, среди этой деятельности, про которую вы говорите, среди некоторых успехов, я начинаю мучительно чувствовать свое одиночество, а впереди оно мне кажется просто страшным… Я так одинок, что боюсь, как бы это не заставило меня когда-нибудь вдруг опустить руки…
— Боже вас избави! Ведь вы знаете, что энергия и неустанная работа для вас — все! — проговорила она. — И ведь вы знаете, что вы живете для пользы других… Не противоречьте же сами себе!
— Все это так, — тоскливо отвечал он, — но ведь есть что-то такое, что называется сердцем… и у этого сердца есть права… И приходит время, когда оно их заявляет…
— Кто же вам мешает? — Она тихонько улыбнулась. — Пусть сердце говорит, а вы его слушайте… Вам нужна семейная жизнь, если я понимаю… Так женитесь, Алексей Иваныч.
Она искоса на него взглянула.