— Да коли соблаговолите меня выслушать, мне кое-что и сказать вам надо, сударь.
— Что такое? Говорите, почтеннейший…
— Только так, чтобы никто нашего разговора не слышал! — докончил старик.
«Это еще что такое?» — подумал Бородин, запер дверь и вернулся на свое место.
— Никто не услышит и не помешает… Я слушаю.
Степан сидел спиной к свету, и Михаил Иванович не мог хорошенько видеть лица его, а то он, наверное, смутился бы, увидя это дикое, как бы злорадное выражение.
— Ушам я своим не поверил, как услыхал, что вы, сударь, дочку свою выдаете за Григория Николаевича.
— Почему же это? — с усмешкой спросил Михаил Иванович.
— А как вам сказать, потому самому удивительно мне стало, что вы греха не изволили побояться…
Как ни был хорошо настроен Бородин и как ни расположен он был, в память покойного Бориса Сергеевича и по своим личным воспоминаниям, терпеть странности этого старичка, но тут он не выдержал.