Он только теперь обратил внимание на то, что это уже не прежняя Соня. Когда же она так изменилась? Когда же она так постарела?! Ему стало ее глубоко жаль. Он подошел к ней, заговорил с нею. Боже, как она бледна!
— Софи, ты, кажется, очень устала? — он предложил ей руку. — Я проведу тебя, отдохни!
Она оперлась на его руку.
— Да, я устала, и тут так душно, такая толпа, у меня голова кружится…
Он вышел с нею в одну из дверей залы. Они очутились в зимнем саду. Над ними со всех сторон склонялись, как восточные опахала, огромные пальмовые листья… Полусвет, шедший неизвестно откуда, таинственно озарял усыпанную темно-желтым песком дорожку.
Софи едва дошла до маленького диванчика и почти на него упала.
— Une goutte d'eau si c'est possible![81] — прошептала она.
Владимир поспешил за водою. У нее действительно кружилась голова и сердце болезненно сжималось. Безнадежная тоска охватывала ее. На нее мучительно действовало это оживление, веселье; эти молодые и счастливые лица, эта свадьба, вид красивой и довольной юной невесты. Она просто не могла выносить этого. Ее собственные дела шли как нельзя хуже! Ее последние планы рушились…
Она не могла не заметить, что с того самого дня, как она навестила больного князя Сицкого и говорила с ним об его одиночестве, он как-то к ней изменился. В чем заключалась эта перемена, сразу нельзя было сказать, но она существовала.
Он продолжал, по обыкновению, навещать Марью Александровну. С ней, с Софи, он по-прежнему был любезен. Но что-то такое произошло неуловимое, что, однако, с каждым его посещением она начинала больше и больше чувствовать. Может быть, это нечто заключалось в том, что он еще нелепее раскланивался и расшаркивался перед нею и говорил ей всякие комплименты. Он столько раз и так усиленно благодарил ее за то, что она тогда навестила его, больного старика, так часто возвращался к этому, что она наконец возненавидела свой собственный поступок, сама почла его неприличным и вместе с этим возненавидела она и князя. В последнее время она уже начинала избегать его. Теперь, вот сейчас в зале, он подошел к ней и под его любезностью, под его ужимками и гримасами она ясно, ясно прочла насмешку, насмешку над нею… и она не вынесла.