– Так, так! – кивала головой царица. – Я ли не наказывала строго-настрого, чтобы никто ей одним словом не проболтался, да как тут убережешь. Хоть день и ночь не спускай глаз, а все же чего не надо знать, то узнается. Сколько народу у нас в тереме, и народ все хитрый-прехитрый, видно, давно ей шепнули, и я так полагаю теперь, что ей все доподлинно ведомо.
– Ох! Уж этот мне жених! – схватился царь за голову руками.
– Говорила тогда, не начинать бы… – невольно вырвалось у царицы.
Побагровели бледные щеки царя, крикнул он хриплым голосом:
– Ты опять о том же! Ведь говорил я, говорил тебе!..
– Прости, батюшка! Прости, государь! – зашептала царица. «Ох, я глупая! – думала она с мученьем и тревогой. – Голова идет кругом, никак не могу удержать своего сердца. Убей он меня, в толк не возьму, зачем это так нужно? Зачем всю эту кашу заварили! Поискать, и свой бы хороший человек нашелся. Эка невидаль – заморский, басурманский королевич!»
Между тем царь, победив в себе волнение, которое было слишком для него мучительно, говорил:
– Что же меня и мучает пуще всего, как не это дело!.. Начато оно, кончить его надо, беспременно надо, а как тут кончить?
Царица опять не сдержала сердца.
– Зачем было немцу Марселису наказывать, чтобы он уверял Христиануса, что королевичу помешки в вере не будет?