– Это уж мы так тогда с боярами решили! – в раздумье произнес царь. – Оно и точно, кабы не уверял Христиануса Марселис, так Вольдемара бы на Москву не отпустили.
– А что же теперь, лучше, что ли? Вот он здесь, и никакого толку, только срам один, только языки все чешут, мы с тобой убиваемся, а на Иринушке лица нет!
– Кто такое мог помыслить, чтобы он оказал столь лютое упрямство? Ведь я то ж… я не дурного чего прошу от него и требую, а к Богу привести хочу…
– Нешто он может понять это? – перебила царица. – На то он и басурман. Вот помяни ты мое слово, хоть десять лет ты его держи тут, он от своего еретичества не отстанет.
– Это и он сам пишет мне.
– Ну вот видишь!
– Да что видеть-то! – в приливе нового отчаяния воскликнул царь. – Вижу одно: необходимо Ирине быть за ним, и нельзя оставить этого дела!
– Что же тут!.. Ты никак держишь в мыслях, что можно ее обвенчать с нехристем? – испуганно спросила царица. – Так ведь ежели бы мы такое сделали, не токмо бояре и боярыни, но и весь народ русский перестал бы почитать нас!
– Это я и без тебя знаю, жена! – мрачно сказал царь. – И никогда у меня в мыслях не было венчать ее с еретиком! Нет, – ухватился он за единственную надежду, которая его еще поддерживала, – угомонится королевич! Попервоначалу-то он рвал и метал, бежать собирался, а теперь затих. Выдерживать надо, время все исправит – сдастся он.
Царица отрицательно покачала головою.