Она никогда не могла бы объяснить и понять нежданную перемѣну, происшедшую съ нею. Все шло какъ слѣдуетъ. Она говорила именно то, что надо было говорить, повторяла заранѣе приготовленныя ею фразы. И вдругъ...
Можетъ быть, и ей вспомнилось давно позабытое прежнее время. Вѣдь, и она пережила съ этимъ ненавистнымъ ей теперь человѣкомъ хоть и краткія, но все же счастливыя минуты.
Главное же, она вотъ только теперь, сейчасъ почувствовала, что очень устала. Она боролась, повторяла себѣ и другимъ: «я долго терпѣла и подчинялась ему во всемъ; но этого больше не будетъ, я ни на какія уступки несогласна. Онъ упрямъ -- и я тоже, нашла коса на камень!» Все это послѣднее время она только и дѣлала, что разыгрывала несчастную жертву передъ всѣми, а его выставляла какимъ-то извергомъ, да къ тому же и сумасшедшимъ. Двѣ-три ея пріятельницы помогали въ этомъ. Особенно старалась вдова Бубеньева, ради ея интересовъ временно забывшая даже о своихъ собственныхъ скорбяхъ и о своемъ больномъ сердцѣ.
Чего собственно добивалась Лидія Андреевна, всячески портя репутацію мужа и въ то же время желая и настаивая, чтобы онъ къ ней вернулся -- надъ этимъ она не задумывалась. Она просто мстила.
Когда Бубеньева являлась къ ней и, запыхавшись, щуря глаза и хватаясь за сердце, разсказывала о томъ, какъ теперь «всѣ, всѣ» презираютъ Михаила Александровича, а ее жалѣютъ, сочувствуютъ ей,-- она испытывала удовольствіе. Когда «въ Царскомъ» ее встрѣчали тѣмъ, что Соня вѣрно не совсѣмъ хорошо себя чувствуетъ, что она часто бываетъ грустна, задумчива и даже иной разъ неохотно и вяло играетъ со своими подругами,-- она вздыхала, говорила: «да, вѣдь, это онъ, все онъ,-- погубитъ онъ мою бѣдную дѣвочку!» -- и внутри себя была довольна.
За Соню она вовсе не боялась, считала ее здоровой, крѣпкой и только... «фокусницей», въ отца. Она никогда ея не любила, мало того -- эта дѣвочка всегда дѣйствовала не нее раздражающимъ образомъ. Ей казалось, что она совсѣмъ какъ будто и не ея дочь.
Въ ней такое удивительное, все возрастающее сходство съ Софьей Михайловной, ну а свою «belle mère» Лидія Андреевна тайно ненавидѣла не только при жизни, но и послѣ смерти. Она никогда не могла простить ей противодѣйствія браку сына, да и потомъ, всегда чувствовала себя въ присутствіи этой изящной, гордой и, въ то же время, простой женщины -- очень неловко.
Софья Михайловна приняла ее ласково и ни разу до самой своей смерти ничѣмъ не обидѣла. Но по временамъ Лидія Андреевна подмѣчала въ ея глазахъ что-то неуловимое. И это неуловимое наполняло ее ненавистью, принижало, оскорбляло.
Она говорила мужу: -- Твоя мать глядитъ на меня такъ, будто я что-нибудь у нея украла! Хоть я, кажется, и не заслужила этого, но она меня презираетъ...
-- Богъ съ тобой!-- горячо возражалъ ей Аникѣевъ.-- Мама такъ добра, она сама сказала мнѣ, что любитъ тебя...