А зов не покинул Петра, зов был над ним и в тот вечер, когда он понял, что надо идти другими дорогами. В Гуголеве нет "тайного зова", и Катя, хотя и любит ее Петр, "не та заря, да и встретить ту зарю нельзя в женском облике". Почему же "сестрицей родненькой" стала ему рябая баба, а не Катя? -- "Если люба твоя не темноглазая писаная красавица... с личиком легким, с поцелуем несмятым... если когда-то прошелся на ее лице оспенный зуд, если волосы ее рыжи, груди отвислы, грязны босые ноги и хоть сколько-нибудь выдается живот, а она все же -- твоя люба, то, что ты в ней искал и нашел, есть святая души отчизна. И ей ты, отчизне ты заглянул в глаза, и вот ты уже не видишь прежней любы, с тобой беседует твоя душа и ангел хранитель над вами снисходит крылатый" (Ibid.).
Почему с Матреной пережил Петр самое высокое в любви? "Сестрицу родненькую, святую души отчизну"? С Матреной Дарьяльский все же искал близости в Боге, сходился с ней для общности душ, не только в их земном блаженстве, искал быть с ней в "души отчизне", "на неизвестной родине". И тем более это было так, "что черный оспенный зуд прошел по ее лицу", "волосы рыжи" и "груди отвислы". Сквозь порок и безобразие прошел Дарьяльский и увидел ее сестрицей родненькой, близкой совсем по-иному.
В безумную, в мучительную пору жизни встретился Дарьяльский с Матреной, на миг они были в одном и на миг он увидел ее не "зверихой", а "духиней". И, может быть, этот миг перетянул многое на весах его судьбы. С Катей он еще не встретился, с Катей он не был в одном. "Есть на свете одна Катя". Чтобы встретить ее, нужно идти "на Запад от Гуголева, прямо, все прямо", и вернуться в Гуго лево "с Востока из степей азиатских: только тогда увидите вы Катю" (Ibid.). Чтобы встретиться с ней, с простым и прекрасным размером ее жизни, нужно побывать в "степях азиатских" и из них вернуться; и Петр вернулся и, быть может, теперь встретился бы с Катей, но -- умер.
Дарьяльский погиб не от злого умысла, не от недоверия и зависти Кудеярова; он погиб от самого себя, от действия какого-то закона, по которому нельзя безнаказанно смешивать "свинопись с иконописью". Дух его очистился, -- над телом совершилось возмездие и голуби были только орудием. И они совершили над ним преступление беззлобно и просто, потому что так надо было для голубиного дела, потому что "все позволено", нет греха. Потому что наивно и святотатственно привыкли вместо "светлого мужа" поклоняться "бараньей обглоданной кости". И в этой жуткой их освобожденности от различения добра и зла они стояли над телом "беззлобные, -- без жестокости, -- с непокрытыми лицами... -- с любопытством разглядывая то, что они наделали.
-- Сердешный.
-- Недодавили.
-- Коншается.
-- Сконшался.
-- Царство ему небесное" (Ibid.).
И та же Аннушка, которая отравила Еропегина, проводила в смерть и Петра и вознесла над ним серебряного голубя; и в эти последние минуты перед смертью, когда душа не может ни лгать, ни ошибаться, Дарьяльский и Аннушку почувствовал "родненькой сестрицей". Где-то в далеком прошлом или будущем -- он вместе с ней, одной из его убийц.