— Стой, ямщик!
Я выскочил из тарантаса, чтобы поближе полюбоваться такой идиллией.
Признаюсь откровенно, я думал, что она не более как ловкий маневр для отвода глаз.
«Заведет он, — думаю я себе, — сейчас пьяного голубчика в переулок, начнет, не спеша, обчищать карманы, снимет затем платье и сапоги (сапоги, кстати, новые) и, оставив на неосторожном путнике, в видах общественного благочиния, одну рубашку, унесет свою добычу к обрадованной супруге».
Действительно, городовой повел пьяненького в глухой переулок, но вместо того, чтобы приняться за предполагаемое мною занятие, подвел человека к небольшому домику и, отворив калитку, заметил:
— Вот ваш дом, — ступайте с богом и выспитесь, а то долго ли до греха на улице. Наехать могли.
— Это верно. Чувствительно благодарю, господин городовой!
— Не за что.
— Не обессудьте. Позвольте по возможности… за вашу добродетель.
С этими словами пьяненький протянул двугривенный.