— Как же мужа не любить!.. И на кого же мужа менять? — горячо сказала Груня.
— И за меня можешь не сумлеваться, Груня, — продолжал Григорий, радостный от этих слов и чувствовавший потребность излить свои чувства перед любимой женой, — я тоже стыд имею… Ты вот год в деревне жила, и ни на кого я не смотрел… Ни одной бабы не знал… хучь бы их и не было… А уж теперь и подавно… Одна ты в мыслях…
«Ишь как он меня любит!» — подумала тронутая матроска и чувствовала себя бесконечно виноватой перед мужем, вспомнив, что несколько минут назад она считала его постылым.
Ей хотелось чем-нибудь доказать ему свою привязанность и ответить ласковым словом.
И она сказала:
— И у меня, кроме тебя, никого нет на мыслях, Григорий.
Сказала, и краска залила ее щеки от лжи.
А Григорий понял это как проявление страсти в жене и, необыкновенно счастливый, что она его любит, прошептал:
— Славная ты у меня, Груня!
Они долго просидели этот вечер за столом. Следующий день было воскресенье, и Григорию не нужно было идти в гавань. Они разговаривали о разных делах, о том, как Груня будет жить лето. Он наказывал ей не утруждать себя работой и не брать много стирки. У них, слава богу, есть двадцать рублей, прикопленных на черный день; можно из этих денег тратить, в случае чего. И пусть она не отказывает себе в пище, пусть ест хорошо, да когда побалует себя ягодами да пряниками, а он за лето скопит деньжонок за винную порцию.