Как все просто! А как долго ждали этого часа в зимние вьюжные вечера и в майские тревожные белые ночи. Вот стоит он перед ними с орденами и медалями и нашивками ранений на широкой солдатской груди, поблескивая светлосерыми глазами и усмехаясь озоровато и уже сдвигая губы, чтобы отпустить какую-нибудь шутку.
— Здравствуй, Варя! — говорит он просто и целует ее в губы.
— Зинушка! — восклицает он. — А ведь я Сергея Ивановича в Берлине встретил. У парламента. Гвардии подполковник, — и целует ее.
— Фу, — говорит Зина, — от тебя водкой пахнет, — и счастливо смеется.
— Здравствуй, мама, — нежно говорит Владимир и обнимает мать, заглядывая ей в глаза, обведенные сеточкой морщин.
Дома Семен Семенович не мог усидеть на месте. Он вскакивал и шел на кухню, перекидывался двумя-тремя словами с женой, возвращался в комнаты и останавливался у дверей и долго смотрел на сына, потом шел на улицу и там думал, что вот сейчас вернется в дом, а сын сидит и никуда ему ехать не надо.
— Видел, видел Берлин? — чуть ли не в десятый раз спрашивал он. — Говоришь, только камни остались… Справедливо это! А! — удивленно восклицал он. — Где был! В Берлине!
Вот так суетясь, он присматривался к сыну. Как и что он? Какие у него планы на жизнь? Вот сидит и болтает с Варей, смеется. Хорошо! Уже взрослый, совсем взрослый, усы чернеют. А захочет ли в доменный пойти?
— А ты все еще в доменном? — вдруг спросил Владимир.
— А как уйдешь? Вы все — по заграницам. Кто же будет чугун давать?