— Это что такое? — строго говорит Анисья Романовна. — Опять ты, Трофим Лаврентьевич, порядок нарушаешь: в шубе и шапке сидишь. Всех бригадиров приучили в правлении раздеваться, только тебя никак не приучим.
Трофим Лаврентьевич встает и виновато моргает красноватыми веками. Ему уже за шестьдесят, борода в последние два года все больше седеет, в это лето он стал ходить, опираясь на палку, и теперь не расстается с нею.
— Скажи ты ему, Анисья Романовна… — просит бухгалтер. — Мне уж и верить перестал, — говорит бухгалтер. — С утра сидит, как приклеенный. Ведь сказано, что завтра по ферме будет готов отчет. А он сидит и сидит! Что ты, право, Трофим Лаврентьевич! — прямо к посетителю обращается Василий Иванович, повышая голос — Никто твою внучку не обманет: сколько надоила, за столько и получит. Напишем твоей внучке, нужно будет — и деньги переведем. Да она и сама уж скоро с курсов вернется. Бабы тебя с утра просят! Полынью занесло: расчистить надо. А ты — сейчас, сейчас… И сидишь… Махоркой стены темнишь.
Анисья Романовна улыбается:
— Пойди, Трофим Лаврентьевич, помоги женщинам. А тут ты людям работать мешаешь. Завтра тебе все покажут, прятать ничего не будут.
— Да я не к тому, что обманут, — ворчит Трофим Лаврентьевич и пристукивает палкой. — Мне интересно знать, что мы наработали.
— Завтра приходи, все расскажут, — повторяет Анисья Романовна. — Как у тебя на парниках? Заложил навоз? Утром приду проверять. Да лошадь мою отведи на конюшню, — просит она.
Когда старик закрывает дверь, Анисья Романовна присаживается к столу бухгалтера и с тревожным любопытством спрашивает:
— Что у нас получается?
— В ажуре идем, — довольно произносит Василий Иванович. — В ажуре, Анисья Романовна. Полтора миллиона будет. Вот посмотри-ка, от полеводства собирались, взять сто семьдесят тысяч, а получили двести двадцать. От огородничества…