А около десяти часов вечера раздался телефонный звонок. Командование вызывало к телефону начальника заставы.
Разговор был короткий. Лейтенант, выслушав, сказал:
— Понимаю, понимаю… Он устроен. Но ему нужна врачебная помощь. У него очень высокая температура.
Лухманцев догадался, что речь шла о Штейнгартене. О нем беспокоятся.
Ночью Лухманцеву не спалось. Он лежал, вспоминая все три года своей службы в Австрийских Альпах после окончания войны.
Тогда, три года назад, все казалось просто. Германия разгромлена. От гитлеровских армий остались колонны понурых немецких солдат, бредущих по асфальтовым ниткам дорог на восток, да вереницы разбитых или брошенных немецких машин, орудий.
Цвели сады. Белые и розовые лепестки кружились над дорогами. Эта весна казалась весной человечества, завоевавшего себе право на жизнь.
Потом появились зоны оккупации, и оттуда, с американской стороны, стали просачиваться слухи о странных делах вчерашних союзников: о милосердии к тем, кто вчера держал против них оружие, о травле тех, кто был их союзником в борьбе с фашистами.
«Не отдадут им профессора», — подумал Лухманцев.
Ему захотелось пить. Он встал и вышел в коридор, освещенный лампой, горевшей на столе у дневального. Сонный телефонист сидел, положив голову на стол. За окном все шумел дождь и видны были зеленые листья, плывущие по пузырящейся луже.