— Ночью на фабрике процесс часто нарушается.
— А разве днем этого не бывает?
— Однако ночью не только на обогатительной фабрике, но и во всех цехах потери растут. Это не случайно.
Он промолчал.
На колошниковой площадке ватержакетного цеха Жильцова и Фомичев пробыли час.
Тоненько позванивали электровозы, железобетонная площадка содрогалась, когда по ней проходили тяжелые, груженные рудой, коксом и флюсами составы вагонеток. Рабочие надевали респираторы и подходили к печам. Очередная порция материалов засыпалась в печь; из нее вырывались клубы сернистого газа. Марина Николаевна, не отнимавшая носового платка от лица, старалась держаться подальше от печей, но это мало помогало: слезы туманили ей глаза, она с трудом удерживалась от кашля.
Старший сменный мастер Иван Анисимович Кубарев стоял возле главного инженера, вытирая платком мокрый, в крупных морщинах лоб. Лицо у него было угрюмое, говорил он низким голосом, часто прокашливаясь:
— Замучились, Владимир Иванович! Беда ночью. Что я могу поделать? Печи остановить? Днем работали шесть электровозов, а у меня четыре. Так почти каждую ночь. Не соблюдаем шихтовку, Владимир Иванович. Вот отчего растут наши потери меди. Транспортниками надо заняться. До каких пор так работать будут? Перед людьми стыдно. Обязательство выполнять перестали.
Фомичев смотрел на усталое, угрюмое лицо мастера и думал: больно, тяжело Кубареву. Ведь он хороший мастер, старый рабочий, парторг цеха, а вот ничем сейчас он не выделяется в соревновании среди других.
— Надо, Владимир Иванович, транспортников наших подтянуть, — продолжал Кубарев. — Заставьте их точно графики соблюдать. Немчинов-то скоро выйдет?