— Это ты? — окликнул сапожник Пепика, встретив его в Иржичовом бору.
— Ну, что? — заговорила в Пепике совесть.
— Боже мой, если б хоть еще одну прибавили к пятерке, я бы все выложил. Но я побожился, что не знаю, и мне поверили.
Матоуш потрогал больное место. Товарищ пролил бальзам на его раны:
— Ну, молчи… скоро пройдет… Приходи к нам, у нас много яблок. Я тебе дам полную корзинку.
Они расстались.
«Скоро пройдет», — повторял про себя Матоуш, подходя к отцовской избе. Он был прав: скоро прошло, зажило. Боль улетала, как дым, который черными клубами валит из трубы, а через минуту исчезает в безоблачной дали. Но от перенесенной боли остался осадок: ненависть! Она сначала спряталась в глубокой печали, что было несвойственно Матоушу. Печаль была подобна непроглядной тьме; и в этой тьме сидел многорукий спрут и терзал его душу.
— Ну, как дела?.. Не обидели? — спрашивала его мать, едва он переступил порог.
— Нет.
— Да говори же!