Паисий закусил свои тонкие губы от бешенства. Ему захотелось броситься и топтать ногами этого дерзкого упрямца, презиравшего и его и его громы. Но он сдержал себя. Оставалось последнее средство, и он хотел испытать его прежде, чем признать себя побежденным.
Он выпил стакан воды и, взяв в руку перо, написал несколько строк на большом листе бумаги.
Лукьян машинально следил за его пером, выводившим крупным четким почерком строку за строкой. При своей старческой дальнозоркости он разобрал заглавную строку, где стояло: "Я, нижеподписавшийся, Лукьян Петров, сим объявляю…"
Дальше он не мог разобрать и не старался, сообразив, что это, должно быть, протокол допроса, который ему придется подписать.
Окончив работу, Паисий встал из-за стола и сказал примирительным тоном:
– Послушай, Лукьян, ты человек умный и не станешь губить себя попусту. Мы не хотим тебе зла и веры твоей, какая там она у тебя ни есть, мы насиловать не хотим. Верь себе и молись, как знаешь. Мы тебя неволить не хотим. Но мы поставлены от Бога и царя блюсти православие. Ты у нас завел эту ересь – новое это учение, что ли. До тебя у нас этого не было. Епархия примерная была, и без тебя опять будет примерной. Нам только этого и нужно. Вот, подпиши эту бумагу, в которой сказано, что ты от проповеди и совращения обещаешь воздержаться, и присягни вот на этом кресте, и мы отпустим тебя с миром, и ни тебе, ни твоей семье не будет никакого притеснения.
Одной рукой он подавал Лукьяну крест, другой подсовывал бумагу.
Лукьян отстранил рукою крест и даже не посмотрел на бумагу.
– Лицемер, – сказал он, – так вот твоя ревность о вере! чтобы перед начальством выслуживаться! Отойди от меня, искуситель. Не соблазнишь ты меня льстивыми обещаниями, как не соблазнил угрозами.
Лицо Паисия исказилось, глаза позеленели от бешенства. Он поднял над головою крест и с размаху ударил им плашмя по лицу Лукьяна.