Павел рассказал ему про одного из тюремных сторожей и про некоторых из старых приятелей Морковина.
Валериан слушал внимательно, по-видимому с участием. Это еще более укрепило Павла в его наивном предположении и придало ему смелости заговорить прямо.
– А что я вас хочу спросить, Валериан Николаевич, – начал он, смотря в сторону. – Вы не осердитесь на меня: я это по простоте.
– Говорите, пожалуйста! Чего ж мне сердиться? – Валериан ободрил его.
– Как вы насчет веры понимаете, Валериан Николаевич? – проговорил Павел, оборачивая к нему свое честное, серьезное лицо. – Я знаю, что про вас всякую всячину болтают, да я не верю этому, как вот повидал вас ближе. Такой вы до простого народа добрый и жалостливый. Всякому в нужде вы помочь готовы. И вот из-за Лукьяна нашего вы даже на неприятности идете. Так как же, чтоб вы, пещась о телесных нуждах братии ваших по Христу, о душах их не брегли?
– Да разве я не брегу? – с улыбкой возразил Валериан. – Чуть мне мало-мальски умственный мужик или парень попадется – я ему сейчас книгу, другую в руки. Видали, может?
– Как же, видал, – отвечал Павел.- О хлебопашестве, да об уходе за скотом, о звездах там небесных и гееннах всяких, либо историю о старинных временах.
– Есть и другие, которых вам не показывали, – засмеялся Валериан. – Да чем же вам и те не нравятся: это все пища для ума, то есть для души.
– Конечно. Да ведь это все суета, – сказал Павел с откровенностью искреннего убеждения. – Какая польза человеку и про звезды, и про зверей, и про людей разных знать, когда он не познал Бога, все это сотворившего и живущего в его собственной душе? Вот это вы ему откройте, и он вам спасибо скажет.
– О да, и еще как. Мало того: всяким добром засыпет. Попы это раньше нас с вами познали, – проговорил Валериан.