"А что если это все неправда и это все кем-то после написано?" – шепнул ему какой-то жидкий, противный голос.
– С нами крестная сила! – в ужасе прошептал Павел.
Он осмотрелся: его нисколько бы не удивило, если бы за его спиной оказалась рогатая, черная, гримасничающая рожа самого сатаны.
Но в комнате никого не было, кроме черного кота, который сидел на столе, насупротив, устремив свои зеленые внимательные глаза на своего хозяина.
Павел строго на него посмотрел, однако не прогнал: он был слишком развит, чтобы верить мужицким суевериям и заподозрить своего Ваську в сношениях с нечистым. Он снова принялся за чтение. Но рассказ Писания утратил свою волшебную силу. Он уже не воображал себя в Вифании у ног спасителя плачущим его слезами, умиляющимся его добротою и ликующим вместе с верными учениками при его победе над смертью и безверием. Он читал слова, которые скользили по его мозгу, не проникая ему в сердце.
"А что, если все это неправда?" – раздался, в его душе убийственный, леденящий вопрос – на этот раз громко и внятно.
Яд сомнения был впущен в его сердце, и он не мог и не умел его вытравить. Он отодвинул дрожащей рукой дотоле всемогущую книгу.
– Господи, что же это такое? – в ужасе воскликнул он.
В душе его все помутилось.
Слова Валериана, которые, ему казалось, он пропустил мимо ушей, не прошли для него бесследно. Верил ли он им теперь больше, чем там, по дороге, – он не мог бы сказать. Он знал только, что он не может, как тогда, отмахнуться от них. Они засели в его мозгу, они нарушили гармонию его внутреннего мира, разбили его душевное спокойствие. Он умел только верить, и он верил просто, по-детски каждой строчке Писания, как прямому слову Божию. Сомневаться в их правдивости было для него так же невозможно, как усомниться в свете солнца, в твердости земли. Теперь он испытывал весь ужас дикаря, видящего, как вдруг померк диск солнца, или чувствующего, что под его ногами дрожит и трясется земля. Если можно усомниться в едином слове Писания, то ничто после этого не прочно.