Голова шла у него кругом. Не знакомый с бурями сомнения, он оробел от первого их приступа и впал в малодушие. Он считал свою веру погибшей безвозвратно. Мысли, которые прежде показались бы ему просто безумием, теперь назойливо лезли ему в голову, и он не умел их прогнать. Они были до того дики, до того не похожи на его собственные всегдашние мысли, что он ни на минуту не сомневался, что им овладел сатана; и он в отчаянии не видел, как освободиться от его власти.
"Уж не сам ли диавол в образе молодого барчука ехал со мной дорогою?" – мелькнуло в его раздраженном мозгу. Простой человек не мог так его испортить.
Холодный пот выступил у него на лбу.
– Господи, спаси и помилуй и отжени лукавого! – вскричал он, падая на колени и простирая вверх руки.
В эту минуту за его спиной раздался раздирательный крик, похожий на плач ребенка.
Павел задрожал и обернулся: кот Васька, встревоженный его волнением, отчаянно замяукал.
Павел с ожесточением швырнул в него полотенцем, которое первое попалось ему под руку, и выгнал его вон. Ему показалось, что ему как-то полегчало. Он снова принялся за книгу. Некоторое время все шло хорошо. Но вот ему попалось: "Сын Давидов", и тотчас же точно какая-то пружина привела в движение его мысли и заставила их прыгать в мозгу, заскакивая и забегая друг за друга.
"Сын Давидов! Но ведь только Иосиф был из племени Давидова, и он не был его сыном, – при чем же тут царь Давид?"
Слова звучали такой насмешкой, что Павлу почудилось, будто кто-то тихо хохочет у него над ухом. Это ядовитое замечание мог сделать только сам нечистый, потому что об этом вопросе с Валерианом они не говорили.
Павел встал. Ему было душно; голова горела. В горле у него пересохло, как после долгого пути по знойной дороге. Он пошел на кухню, чтобы выпить чего-нибудь.