Глава XIX
Братья собрались на торжественное и печальное моленье, чтобы почтить память своего первого учителя и мученика. Собрались все, старые и малые. Когда Павел с матерью вошли в комнату, там была уже толпа. Он хотел было сесть у входа, но толпа расступилась перед ними, открыв дорогу до самого стола, за которым сидели чтецы. Пришлось пройти вперед и сесть с ними рядом. Ему предложили читать и вести службу. Но он покачал отрицательно головой, и его оставили: все понимали, что, как самый близкий друг покойника, он должен всех сильнее чувствовать его потерю. Службу повел старик Кондратий, не красноречивый, но умный, толковый человек, хорошо знакомый с Писанием.
Сперва пропели псалом; и потом Кондратий открыл Новый Завет и начал:
– "И слово Божие росло, и число учеников весьма умножилось в Иерусалиме; и из священников очень многие покорились вере".
В комнате воцарилась мертвая тишина. Под впечатлением только что полученного известия евангельское повествование получило особое значение. Случаи были так похожи, что казалось, будто дело идет не о Стефане-диаконе, а об их собственном учителе и первом мученике Лукьяне. Гонители Иудеи – это были церковники; фарисеи и книжники – попы и чиновники, которые, не в силах будучи одолеть их учителя словом, схватили и убили его в тюрьме.
Бабы начали всхлипывать. Наклонив голову над столом, Павел плакал тихими, облегчающими слезами. Светлый и человеческий образ Лукьяна заслонил на минуту все его сомнения и огорчения.
Кондратий продолжал между тем читать, ничего не пропуская. Длинная и скучная историческая вставка в речь Стефана несколько успокоила собрание. Всхлипывания утихли. Вздохи стали реже. Все слушали внимательно и терпеливо. Но вот трагическая развязка приближается. Стефан кончил свою речь. Но это не Стефан – это об их Лукьяне пишет апостол. Вот он грозно обличает своих судей в жестокости сердца, в противлении святому духу, в избиении пророков, свидетельствовавших до него. И они уязвлены в самое сердце и скрежещут на него зубами. У всех в воображении носится не еврейский синедрион в Иерусалиме, а русская комната с зеленым столом и русскими чиновниками и попами, перед которыми стоит их брат и учитель. Лица побледнели. Несколько человек вытирали дрожащей рукой выступивший на лбу пот. Стоны и вздохи раздались снова. В тесно набитой комнате чувствовалось жгучее напряжение, точно вся драма происходила перед глазами этой толпы. Неистовые судьи и палачи, заткнув уши, бросаются с каменьями на исповедника.
Голос чтеца дрогнул.
– Убили, убили нашего родимого! – вскричала Анисья.
Раздались крики и плач. Сдержанное волнение вырвалось наружу. Кондратий смутился. Он хотел избежать истерии, которой штундисты не любят на своих собраниях. Встав с своего места, он начал что-то говорить. Но за общим шумом его голоса нельзя было расслышать. – Песнь шестую, – сказал он своим соседям, открывая книжку гимнов. Он запел сам. Человека два подхватили. Понемногу к ним присоединились несколько других. Пение размягчило собрание. Волнение улеглось, и печаль утратила резкую шумливую форму. Вскоре пение стало стройным, трогательным. Когда оно кончилось, все пришло в нормальное состояние.