Попы были уже в ризнице, но обедня еще не начиналась. Павел обвел глазами толпу. На мгновение взгляд его остановился на Гале, но тотчас скользнул дальше, и лицо его осталось таким же строгим, сосредоточенным и торжественным, как было прежде.
Сердце Гали екнуло: "Ему теперь не до меня", – подумала она, и ей стало грустно. Она так жалела его в эту минуту, и ей хотелось бы, чтоб он это знал. Но он уже не оборачивался более в ее сторону.
Вскоре к паперти подъехала старинная четырехместная карета, и из нее вышел старый генерал в мундире и орденах – отец Валериана. Сам Валериан не утерпел и приехал вместе со своими. Тотчас же началась обедня, которую служили соборно, торжественно и длинно. Но мало кто молился. Все ждали с нетерпением окончания службы, когда должно было начаться настоящее "представление", хотя никто еще не знал наверное, в чем оно будет состоять.
Вот обедня кончилась. Занавесь задернулась. Попы ушли в уборную, где они сняли парчовые и золотые ризы. Дьячок поставил на амвоне аналой. Готовилась проповедь. Через несколько минут Паисий, в подряснике, вышел и, слегка поклонившись толпе и специально генералу, занял место у аналоя. Он очень был польщен присутствием благородной публики, и рад был случаю, и намерен был отличиться.
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа…
Толпа зашевелилась и придвинулась ближе. Многие откашлялись, точно им самим предстояло говорить.
– Истинно глаголет Господь: "Напиши сие для памяти в книгу и внуши Иисусу, что я совершенно изглажу память амалекитян из поднебесной".
И глаголет сын божий: "Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию".
И где же сии амалекиты, о коих говорится в Писании? В пустынях Аравии? Нет, братья, они здесь, среди нас. Вот они! – Он протянул руку по направлению к штундистам и замер в величественной позе, любуясь своим ораторским эффектом.
– Сии омраченные нечестивцы, возмнившись и вознесясь невежественным умом, вздумали, в продерзости своей, отметать церковь, священство, святые иконы и нашу православную веру. Разберем сие, братья, по статьям.